Не дожидаясь, пока потрясение и изумление перерастут в бурю гнева, она пружинящим шагом пошла к столику, на котором всё ещё стояла корзинка со снадобьями. Печёночная колика никуда не делась, и нужно было приготовить новые порции…

Раннэиль не видела — слышала, как Пётр Алексеевич, рыча сквозь зубы, начал подниматься. От него исходила волна точно такой же ярости, какая сподвигла альвийку на рукоприкладство.

«Убьёт, — думала княжна, чувствуя, как из глаз помимо воли прямо в чашку с лекарством капают слёзы. — Ну и пусть. Значит, я не заслужила жизни… так же, как и он».

Рык ярости у неё за спиной внезапно сменился тут же захлебнувшимся криком боли. Раннэиль мгновенно обернулась. Так и есть: надёжа-государь сидел на ближнем уголке, скорчившись и уперевшись лбом в кроватный столб. Доигрался. Слёзы моментально высохли, княжна заторопилась, едва не рассыпав порошки. Ей потребовалось ещё примерно полминуты, чтобы всё приготовить. Подбирать подносик с пола было уже некогда, принесла чашку с отваром и бумажки с лекарствами в руках.

Взгляд государя был пуст, как у человека, только что снова пережившего потрясение основ мироустройства.

Она ждала чего угодно, но только не молчаливой покорности. Каким-то сонным, заторможенным движением Пётр Алексеевич взял у неё стакан с отваром, молча указал в него пальцем — дескать, сыпь своё зелье прямо туда. Затем, сделав пару круговых движений рукой, разболтал всё вместе и выпил одним глотком. Скривился от горечи.

— Сущая отрава, — выдохнул он, мотнув головой. — Немца позови. Одна не управишься.

«Что-то произошло, — в замешательстве думала княжна, выходя за дверь. — Что его вразумило? Не знаю. И спросить неловко».

В передней на довольно потёртой софе дрых дежурный денщик — молоденький солдатик. Раннэиль бесцеремонно растолкала его.

— А? Чего? — испуганно вскинулся парень. — Ой, прости, твоё высочество…

— Сбегай, Блюментроста приведи, — тихо сказала княжна, надеясь, что он в полутьме не заметит её глаз, которые снова были на самом что ни на есть мокром месте. — Только тихо, не подними на уши весь дворец… Худо ему.

Армия Петра Алексеевича обожала, к нижним и средним чинам это относилось в полной мере. Солдатик, осознав всю глубину проблемы, умчался за медикусом, а княжна вернулась в комнату.

Он смотрел на неё всё ещё сквозь мутную пелену боли, но не было больше ни злобы, ни ярости, ни даже банального раздражения. Что-то действительно сдвинулось в его сознании, и он увидел княжну по-новому. Не просто объектом для утех, не будущей матерью его детей, даже не предполагаемой продолжательницей его курса, нет. Впервые он смотрел на неё, как на равную. Неужели для этого понадобился, прошу прощения, удар по морде? Ох, сомнительно. Это могло только привести его в бешенство, что, собственно, и произошло. Нет, оплеуха должна была проистекать от иных сил. И прийтись по иному месту.

Например, по печени.

Альвы, в отличие от людей, не усматривали в каждом чихе волю богов, считая, что большую часть своих проблем они зарабатывают собственными усилиями. Здесь не так. Любое недомогание расценивается как наказание божье. Забывшись в гневе, Пётр Алексеевич вскочил — и потревожил без того плохую печень. Ничего удивительного, что сей орган ему тут же отомстил. А он, вполне вероятно, воспринял это как знак божий… Догадки. Но спросить его прямо княжна не решится никогда. Слишком уж деликатный момент. Не стоит вмешиваться во взаимоотношения человека с богом.

Раннэиль подсела к нему, ласково коснулась губами щеки, на которой выделялись следы её пальцев.

— За тобой должок, — негромко сказала альвийка. — Если хочешь, верни прямо сейчас.

— Будет случай — верну, — так же тихо ответил он, и княжна поверила: сказал — сделает.

— Что ж, постараюсь вести себя хорошо…

…Лейб-медик покинул их глубокой ночью, когда самые неприятные последствия печёночной колики миновали, а боль утихла. Недужного императора переодели в чистое и уложили в постель. Раннэиль собралась, было, просидеть до утра с зажжённой свечой и книгой — на случай, если вдруг приступ повторится — но её намерение было пресечено на корню.

— Ложись давай, — недовольно и сонно буркнул Пётр Алексеевич. — Завтра нам в путь, поспим хоть немного.

— В дорогу — в таком состоянии? — устало спросила Раннэиль, сбрасывая платье. Оставшись в одной нижней рубашке, она змейкой скользнула под покрывало. Спорить в данном случае было бесполезно.

— Хоть в таком, а надо ехать, пока санный путь держится. Чуть промедлим — за месяц не доберёмся.

На столике негромко и равномерно отсчитывали секунды английские часы — коробчатые, деревянные, с латунным циферблатом и чёрными эмалевыми римскими цифрами. Помнится, альвов поразил этот сложный механический прибор для измерения времени, такого в их мире не делали даже гномы. Раннэиль они поначалу раздражали, а потом она просто перестала обращать внимание на их перестук. Сейчас тиканье механизма отвлекало от малоприятных размышлений, но при том не давало уснуть. Сквозь это полузабытьё она слышала его дыхание. Он тоже не спал.

— Кое в чём ты был прав, Петруша, — едва слышно проговорила Раннэиль, сочтя, что сейчас самое время для взаимного признания ошибок. — Мы действительно наделали немало глупостей. Это сейчас мне ясно, а тогда-то нам всё казалось правильным… Но никто из нас не хочет потерять новую родину так же, как потеряли прежнюю.

Очень долго — несколько минут, не меньше — Пётр Алексеевич ничем не показывал, что вообще услышал её. Только дыхание сделалось чуточку тише. Раннэиль уже решила, что ответа не будет, и потому удивилась его словам.

— Голландия… — сказал он. — Маленькая уютная страна. Не бедная. Нигде мне не было так спокойно, как там… А людишки — твоя правда — дрянь, торгаши. Мало там пристойных людей… Коли бог даст, успеем ещё с тобою в гости съездить, сама увидишь.

«Вот как, значит, — подумала княжна, улыбаясь. — Предложение о мире принято, статьи и положения мирного договора как будто согласовали. Осталось только подписать?»

Ставший уже привычным способ не подходил — какие тут утехи, не до утех ему сейчас. С неделю после приступа точно будет не до того. Негласный договор скрепили поцелуем — ещё солёным от высохших слёз, ещё горьким от лекарств.

— Спи, — словно стесняясь прорвавшейся на мгновение нежности, глухо буркнул Пётр Алексеевич. — Завтра вставать ни свет, ни заря… Ты мне, видать, в наказание за грехи послана, непокорливая да драчливая. А я, дурак такой, ещё и радуюсь. Чему рад-то?.. Верно говорит Алексашка — надо бы вздуть тебя как следует, чтоб место своё знала…

— Я его самого вздую, Петруша, дай срок… Сплю, любимый, уже сплю…

Ни один из них не скрывал облегчения. Хотя оба прекрасно понимали, что это только первый преодолённый порожек. Они были, несмотря на все внешние различия и разность воспитания, одного поля ягоды. Сколько бы ни отмерил им бог, так или иначе безоблачной жизни не предвидится. Но тогда, наткнувшись на новое препятствие, они смогут оглянуться назад и, сделав должные выводы, преодолеть всё.

Если захотят, конечно.

30

И был путь в Москву — то гладкий да ровный, то такой, что даже у Петра Алексеевича заканчивался запас матерных слов, и он надолго умолкал, бессильный что-либо изменить. Оттепель их всё-таки настигла, но, слава богу, в одном дневном переходе от старой столицы, когда с обширной и высокой горки, возвышавшейся над излучиной реки, уже был виден Кремль.

И было венчание, тотчас же после Пасхи, и Москва, хоть без особой приязни, гуляла сразу два праздника. Не любила старая Русь слишком уж своевольного царя. Но красивая, приветливая царица-альвийка почему-то пришлась Москве по душе. Отозвались, видать, слухи о добрых делах её матушки, что в прошлом году стольких болящих на ноги поставила.

И было тягостное ожидание обратного пути, когда стало ясно, что весна пришла поздняя и не дружная. Дороги развезло в болотину, какой там Петербург… Зато и приятное из сего обстоятельства проистекло — когда в Измайлово, где поселилась императорская чета, явился из Казани господин Кузнецов. Да не один, а в сопровождении двух драгун — Илвара и Данилы Зуева — и с уловом в лице доктора Лестока. Допросных подвалов в родовом имении Романовых не водилось, но пакостный доктор, спасая свою шкуру, распелся так, что едва хватило бумаги записать его песни. Притом, помимо показаний против Долгоруких, он выдал немало нового и интересного, такого, что Петру Алексеевичу захотелось навестить и Казань, и Астрахань. Дело отчётливо пахло масштабным предательством, явной и грубой попыткой рассорить Россию с калмыками. В свете предстоящих конфликтов с Османской империей терять такого союзника было бы огромной глупостью. А кое-кто преднамеренно вбивал клин, поддерживая, вопреки воле государя, не наследного калмыцкого царевича Цэрэна, а Дорже, сына прежнего хана Аюки от наложницы. Ханша-вдова тоже мутила воду, интригуя против родного сына в пользу царевича Дондук-Омбо, внука Аюки… Дело было деликатное, рубить топором там, где нужен скальпель хирурга — последнее, что требовалось. По здравому размышлению Пётр Алексеевич отказался от поездки в Астрахань. Зато послал туда Кузнецова, снабжённого особыми полномочиями. «Ты дипломат, вот и дипломатничай там, в степи». На всякий случай подчинил ему всё тех же Илвара и Зуева: двое драгун, альв и человек, неплохо себя показали при выполнении особого поручения.