— Где мерил — одно. Где действует — другое.

— Это разное, — сказал Ерохин. — И пиши то, что знаешь, а не то, что думаешь.

— А где он будет лежать? — спросил Мельник.

— У проверяющего.

— А если проверяющий уедет?

— Тогда с ним.

— А если его уберут?

Все повернулись к Мельнику. Он переспросил:

— Ну а если? Такое же бывает.

— Бывает, — сказал старший инспектор ровно. — Тогда лист остаётся у того, кто примет дела. И это надо записать отдельно, иначе он уедет в чужом вещмешке и там кончится.

— А копии? — спросил Ерохин.

— Копию себе, если хотите.

— Хочу. Только я себе перепишу от руки.

— Зачем от руки? Дадим переписать писарю.

— От руки вернее, — сказал Ерохин. — Две бумаги в разных карманах теряются реже, чем одна.

Со сроком было проще всего и хуже всего.

— «До перебазирования», — сказал я. — Так писал старший лейтенант Рябов в январе, и это оказалось самой полезной строчкой из всех, что мне попадались.

— Он что, сам себе срок поставил? — спросил Мельник.

— Сам.

— Зачем?

— Затем, чтоб его строчкой потом не махали над другим полем.

Мельник помолчал и сказал, что тогда он тоже поставит, и что поставит короткий, потому что не уверен.

Спор о пределе затянулся: кто его назначает?

— Предел ставит автор, — сказал я.

— Автор его не знает, — сказал Ерохин. — Я в июле не знал, где кончается моё. Я и сейчас не знаю.

— Тогда пишите, где точно не знаете.

— Это как?

— «За пределами этой площадки не проверял». Всё.

Ерохин помолчал.

— Так можно, — сказал он.

— Их нумеровать? — спросил Мельник.

— Нумеруй.

— По важности?

— По порядку записи, — сказал старший инспектор. — Важность мы определять не умеем.

— А как потом искать?

— Плохо, — сказал он. — Будем искать плохо. Это лучше, чем хорошо искать в том, чего нет.

Старший инспектор писал. Он писал медленно и один раз зачеркнул целую строку и переписал её иначе.

— И последнее, — сказал Ерохин.

Ерохин дождался тишины.

— Чужую строку не править.

Тишина в комнате собиралась по частям.

— Совсем? — спросил Мельник.

— Совсем. Не нравится — пиши снизу своё. Хоть поперёк. Хоть «считаю неверным». Но чужое не трогай и не сокращай.

— А если она безграмотная?

— Пусть будет безграмотная.

— А если длинная?

— Пусть будет длинная, — сказал Ерохин.

Он говорил в сторону лампы. Я ответил прежде, чем кто-то ещё успел.

— Согласен, — сказал я.

— Я не спрашивал, согласны вы или нет, — сказал Ерохин. — Я это предлагаю потому, что иначе оно не работает.

— Я знаю.

— Ну и хорошо.

— На чём писать-то будем? — спросил Мельник.

— На чём есть.

— А если бумага кончится?

— Тогда на обороте, — сказал Ерохин. — На обороте у нас уже писали. Держится.

— И ещё одно, — сказал старший инспектор. — Пишем, что видели. Если автор написал «предлагаю», оставляем как написано и рядом ставим: «предложение, не наблюдение».

— Вы же сами сказали: чужое не трогать.

— Поэтому рядом.

— И без оговорки?

— Без. Помету пишем отдельно, вместе со строкой, чтобы потом не спорить, откуда она взялась.

Старший инспектор дописал и прочитал вслух то, что вышло.

Вышло коротко и некрасиво: пять строчек, из которых одна была явно лишняя, а в другой два раза подряд стояло «который».

— Переписывать не буду, — сказал он. — Перепишем — начнём улучшать, а улучшать тут нечего.

— Это же не форма?

— Это не форма, — сказал он. — Это наш рабочий порядок здесь, в управлении Второй воздушной армии. Пока. И я отдельно напишу, что это не приказ и за пределы управления не уходит.

Двадцатого утром меня позвали к нему одного.

Он сидел за столом, и на столе лежала одна бумага.

— Соколов. С сегодняшнего числа право окончательной подписи вам возвращается.

Я ничего не сказал.

— Это не награда, — сказал он. — И не прощение, и не потому, что вы хорошо себя вели. Это потому, что теперь есть куда класть чужие строки и есть правило их не трогать. До вчерашнего дня подпись у вас была опасная. Сегодня она просто подпись.

— Понял.

— Возвращаю ровно то, что снимал. Ни больше. Командовать чужой частью вы по-прежнему не можете. Отменять решения техников и командиров — не можете. Летать — не можете.

— Понял.

— А по моему делу?

— По вашему делу решает не я.

— Он что-нибудь нашёл?

— Он ищет, — сказал старший инспектор. — И он мне вчера сказал одну вещь, а передать её просил вам. Он сказал, что ищет уже не там, где начал.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю, — сказал старший инспектор. — И он, по-моему, тоже пока не знает.

— Распишитесь, что объявлено.

Я расписался.

— Теперь работайте. У меня к вам первое.

Он подвинул мне лист.

Это был тот самый отдельный лист, начатый вчера вечером, и на нём было три записи, и первая была не моя.

Первой стояла строчка Ерохина — про нижнюю пару, с его фамилией, с датой, с местом, где он это видел, и с приписанным им же «за пределами этой площадки не проверял».

Внизу, где полагалось, было пусто.

— Ваша подпись означает не «верно», — сказал старший инспектор. — Она означает «сохранено, не проверено, не правлено».

— Я понимаю разницу.

— Теперь понимаете.

Место внизу было пустое. В ноябре сорок третьего я в похожем месте взял и вычеркнул.

Я расписался под чужой строкой.

Подпись вышла плохая: перо цепануло, и хвост у последней буквы ушёл вниз. Переделывать я не стал — переделать подпись нельзя, можно только расписаться второй раз, а второй раз тут был не нужен.

Он забрал лист, вложил его в папку и папку не завязал.

— Не завязываете?

— Мне его сегодня ещё три раза открывать.

— Когда вы мне его отдадите?

— Перед выездом получите под расписку. Будете возить с собой. И не терять.

— А если потеряю?

— Тогда я вам его больше не дам, — сказал старший инспектор.

Это была не угроза. Это был расчёт, и расчёт правильный.

— Идите работайте, — сказал старший инспектор.

Я пошёл.

— И вот что, — сказал он в спину. — Летать вам по-прежнему нельзя.

— Я не спрашивал.

— Вы не спрашивали, — сказал он. — Вы четвёртый месяц не спрашиваете. Это я и имел в виду.

После Сандомира прошёл почти месяц.

За этот месяц я подписал четырнадцать материалов, из которых девять были не мои: под чужими строками я теперь ставил подпись чаще, чем под своими. Отдельный лист потолстел до двадцати девяти записей, из которых восемь я считал глупостями, а вычеркнуть не мог и не хотел.

Ещё за этот месяц мы перешли границу, и слово «Польша» вошло в разговоры буднично, через дороги и деревни, а не через сводки.

Шестнадцатого сентября я ехал в тыл армии.

Ехал я не по своему делу, а по чужому: тылом занимались теперь плотнее, чем весной, и в тот день на дороге чувствовалось это яснее всего. Навстречу и в ту же сторону шли машины с имуществом, и на одном перекрёстке стоял человек с папкой и останавливал каждую вторую, спрашивая, чья и куда.

— Что за перепись? — спросил мой шофёр.

— Базу разворачивают, — сказал тот. — Передовую. Со вчерашнего.

— Это что значит?

— Это значит, что теперь у всего будет хозяин.

Он сказал это без насмешки, и в этом было больше веры в порядок, чем во всём, что я слышал за месяц.

Приказ о введении положения подписали накануне, само положение датировали шестнадцатым. В тот день о нём говорили на каждой второй остановке. Одни ждали, что станет легче с бензином. Другие — что прибавится бумаг. Третьи не ждали ничего и, как обычно, стояли ближе всех к правде.

На том же перекрёстке остановили и нас.

— Чья машина?

— Управления армии.

— Куда?