— В тыл.

Он записал и махнул.

— А если бы я не сказал? — спросил шофёр, отъезжая.

— Тогда бы он записал, что не сказали.

Дорога шла ровная, обсаженная деревьями с двух сторон, и деревья стояли ещё зелёные, но уже с той сухой изнанкой листа, по которой видно, что через две недели их не будет. Мы обогнали колонну, потом нас обогнала другая, потом мы полдня стояли, потому что впереди перевернулась машина и её растаскивали.

Пока растаскивали, вдоль колонны сложилась своя жизнь: кто-то варил, кто-то спал под бортом, двое играли в карты на крыле, положив шапку, чтоб не сдувало.

— Часто так? — спросил я у соседнего шофёра.

— Раз в неделю.

— И всегда полдня?

— Когда как. Один раз стояли сутки.

— И что делали?

— То же самое.

За девять месяцев я научился ждать на дороге. Этому новая должность учила исправно.

К передовому пункту приехали в темноте.

Пункт был обжитой, в кирпичном доме, и в доме было электричество — не всегда, но было, и от этого все, кто там работал, ходили с таким лицом, будто им что-то задолжали.

Электричество давали с восьми до одиннадцати. В одиннадцать оно кончалось посреди слова, и все, кто сидел с бумагами, вставали и шли за лампами не ругаясь: ругаться тут было привычно и бесполезно.

Меня положили в комнате с двумя другими приезжими. Один храпел. Второй не спал и всю ночь курил у окна, а утром выяснилось, что он ждёт ответа четвёртый день и что ответа, скорее всего, не будет.

Семнадцатого утром меня отвели к Лосевой.

— Старший лейтенант медицинской службы Лосева, — сказала она, не вставая. — Вера Ивановна. Вы по запросу?

— По запросу.

— Садитесь, только стул не тот, он под бумагами. Возьмите вон тот.

Комната была небольшая и заставленная. По одной стене стояли ящики, по другой — стол и две табуретки, и на столе лежало столько, что оставалось место ровно под локти.

— Ваш запрос ушёл в феврале, — сказала она. — Ответ пришёл в апреле. Вы его читали?

— Читал. Там сказано, что данных нет.

— Там сказано не совсем это. Там сказано, что по указанному вами адресу данных нет. Это разные вещи, и на них по-разному отвечают.

Она пододвинула к себе тетрадь — толстую, самодельную, сшитую из разного и обёрнутую в кусок карты.

— Это ваша?

— Моя.

— А положено?

— Не положено и не запрещено, — сказала Лосева. — Мне без неё нельзя. То, что положено, лежит в трёх местах, а я тут одна.

— Давайте с начала. Фамилия, имя, отчество.

Я сказал.

— Год рождения?

— Не знаю.

— Плохо. — Она записала прочерк, и записала спокойно, как записывают то, что бывает у каждого второго. — Часть, из которой выбыл?

Я сказал.

— Дата выбытия?

— Восьмое июля сорок третьего.

— Точно восьмое?

— Точно. Сбили шестого, вывезли восьмого.

— Характер?

— Перелом ноги. Ожог кисти.

— Какой ноги?

Я не знал.

— Ладно, — сказала Лосева. — Это часто не знают.

Она писала минуты две, потом отложила карандаш и посмотрела на меня.

— Теперь я вам объясню, как буду искать по вашему запросу, и вы не перебивайте, потому что если перебьёте, я собьюсь и начну сначала.

— Не перебью.

— У нас есть последняя подтверждённая дата вывоза. Дальше в его бумагах могут оказаться записи из нескольких мест, и в каждом фамилию могли записать по-разному: где-то полностью, где-то одной строкой, где-то с ошибкой. После этого я буду искать отметку о лечении и следующее решение по этому человеку.

— Какие бывают решения?

— В бумагах бывает разное. — Она стала загибать пальцы и на середине передумала, разжала руку и просто сказала: — Обратно в часть. В запасной. В учебный — если летать он может, а воевать пока нет. Или отправили домой.

Слово стояло в её перечислении последним и звучало так же ровно, как остальные.

Я его услышал и ничего с ним не сделал. Только отметил: для других людей оно существует, а я за девять месяцев ни разу не произнёс его ни вслух, ни про себя.

— Что из этого с ним? — спросил я.

— Не знаю, — сказала Лосева. — И сегодня не узнаю.

— А что вы можете?

— Я могу проследить его от последней подтверждённой даты до первого места, где он записан после неё. Дальше — не я.

В середине разговора к ней зашли — не ко мне, по своему делу. Человек принёс список и хотел, чтобы список приняли сегодня. Она сказала, что примет завтра. Он сказал, что завтра уезжает. Она сказала: тогда оставьте и распишитесь, что оставили.

Он расписался и ушёл недовольный.

— У вас все уходят недовольные? — спросил я.

— Почти все, — сказала Лосева. — Довольные — это те, кому я нашла. Их за год было четверо.

Она встала и пошла к ящикам, и по тому, как она в них лезла, было видно, что она знает, где что, и что порядок этот её собственный.

Работала она долго. Раза три возвращалась к столу, сверяла, уходила обратно. Один раз сказала «не то» и положила лист на место так же аккуратно, как взяла.

Один раз она меня позвала.

— Идите сюда. Читайте вслух.

Я прочитал строчку. Фамилия была похожая, но не та: одна буква.

— Не он?

— Не он, — сказала Лосева. — Но вы теперь понимаете, зачем я вас позвала. Я эту строку читаю двадцатый раз. На двадцатый я уже вижу то, что хочу увидеть, а вы её видите впервые.

— Часто так делаете?

— Когда есть кого позвать.

— Сколько у вас таких, как я?

— Сегодня трое.

— А за неделю?

— Не считала, — сказала она. — Считала бы — работала бы хуже.

Я сидел и не мешал.

— Есть частный след, — сказала она наконец. — Слушайте внимательно и не радуйтесь.

— Слушаю.

— По вашим данным — дате, характеру ранения и части — проходит один человек. Фамилия совпадает. Инициалы совпадают. Год рождения не указан, а он бы многое решил. Дальше по этому человеку есть отметка о направлении, и направление это — в учебную часть.

— Значит, он…

— Ничего это не значит, — сказала Лосева. — Это значит, что бумага так написана. Бумагу писал человек, который мог ошибиться, и переписывал другой, который тоже мог ошибиться. Однофамильцев в мою тетрадь за год легло девять.

— Понял.

— Рано поняли. Отметка о направлении — это не отметка о прибытии. Направили — не значит доехал. Доехал — не значит остался.

— Понял.

— И последнее, — сказала она. — Ей год с лишним. За год с лишним человек может уйти куда угодно, включая обратно на фронт и включая всё остальное.

Она написала на четвертушке бумаги адрес — не госпиталя, а той учебной части — и подвинула ко мне.

— Это адрес, по которому вам имеет смысл писать. Не мне и не сюда.

— Спасибо.

— Не за что. Я вам ничего не нашла. Я вам показала, куда идти дальше.

— Это больше, чем было.

— Это ровно на одну строчку больше, чем было, — сказала Лосева.

— А если я поеду туда сам?

— Не поедете. У вас нет ни повода, ни времени, ни права.

— А если будет повод?

— Тогда поедете и всё равно не узнаете быстрее. Там сидит такая же я, и у неё такие же ящики.

— Вы сказали «отправили домой», — сказал я.

— Сказала.

— Это часто?

— Это бывает.

— А по нему?

— По нему я ничего не сказала, — сказала Лосева, и в первый раз за час посмотрела прямо. — Я перечислила, что вообще бывает. Не приписывайте мне того, чего я не говорила. Вам от этого будет хуже, чем мне.

Она посмотрела на свою тетрадь и добавила, не поднимая головы:

— И вот что. Не пишите им «прошу сообщить о судьбе». Мне таких писем приходит по десять в день, и ответ получается одинаковый. Напишите служебно: числа, часть, ранение и что вам нужно от них — не «судьба», а конкретно.

— А что мне у них конкретно нужно?

— Вам нужно знать, прибыл ли к ним человек с такими данными и когда. Всё. Одна строчка.

Письмо я написал в тот же вечер, при лампе, и написал трижды.

Первый раз вышло длинно: я объяснял, кто я такой и почему спрашиваю.