Первоклассников было четырнадцать.

Стояли они с гладиолусами, в форме на вырост, и один мальчик всю линейку смотрел не на директора, а на трактор, стоявший за забором, и я это заметил и потом весь сентябрь про этого мальчика вспоминал.

Танька Гнидина пошла в восьмой.

Форму ей в итоге купили — не в райцентре, где не было тридцать четвёртого размера, а через Людку, по заказу через райпо, и Гнидин за этой формой ездил в третий раз и привёз.

Директор сказал речь.

Речь была про сорок лет Победы, до которых оставалось восемь месяцев, и про то, что учебный год пройдёт под этим знаком, и это было первое упоминание сорокалетия, которое я услышал.

Услышал и не отметил никак.

А потом линейка кончилась, и школу на две недели отдали шефам, и учились они эти две недели по половине дня в две смены, и директор написал две объяснительные.

А двадцать восьмого пошёл дождь.

Дождь шёл четверо суток, картошку копать стало нельзя, и последние двенадцать гектаров мы добирали в октябре по грязи, вручную, силами тех, кого удалось выгнать, и это была самая паскудная работа за весь тот год.

Октябрь в тот год был грязный.

Дождь начался двадцать восьмого сентября и с перерывами шёл до девятого октября, и всё это время мы добирали последние двенадцать гектаров картошки вручную.

Вручную по грязи — это работа.

Комбайн в такую землю не пустишь, трактор буксует, и картошку берут лопатой и руками, и земля на ней держится комом, и мешок весит не пятьдесят килограммов, а шестьдесят пять.

Выгонял я на это по двадцать человек в день.

Выгонял с трудом: уборка кончилась, деньги посчитаны, и человек в октябре работает уже не из интереса, а потому что сказали.

Вечером я приходил чёрный до колена.

Мать грела воду в двух вёдрах, я мылся в сенях, и портки она отскабливала утром ножом, потому что стирать их сразу было бессмысленно.

Кончили девятого.

Дальше пошла зябь.

Зябь — это осенняя вспашка, и это последняя серьёзная работа в году: пашем с середины сентября до снега, и от того, сколько поднимем, зависит весь следующий май.

План у нас был две тысячи сто гектаров.

К десятому октября было поднято тысяча четыреста, и это шло нормально, и я в те дни первый раз за полтора месяца стал спать по семь часов.

И вот тут приехала проверка.

Про проверку меня предупредили за четыре дня.

Предупредил Ганин.

Он поймал меня у мастерской восьмого числа, в понедельник, и сообщил, что двенадцатого приезжает технический инспектор обкома профсоюза и что будет проверка состояния охраны труда по колхозу.

— По следам?

— По следам, — подтвердил он.

Тут надо объяснить.

После несчастного случая с тяжёлым исходом акт формы Н-один уходит наверх, и наверху его читают, и в какой-то момент оттуда приезжает человек и смотрит уже не на конкретный случай, а на всю систему.

Смотрит он вот на что.

Есть ли положение о службе охраны труда. Ведутся ли журналы: вводного инструктажа, инструктажа на рабочем месте, повторного. Разработаны ли инструкции по профессиям. Проводятся ли проверки знаний. Выдаётся ли спецодежда и есть ли ведомости.

И, главное, совпадает ли это всё между собой.

— И как у нас? — спросил я.

Ганин помолчал.

— Хорошо.

Выговорил он это без всякого удовольствия, и я тогда не обратил внимания.

Шульгин приехал двенадцатого.

Геннадий Ильич Шульгин, технический инспектор труда обкома профсоюза работников сельского хозяйства, лет пятидесяти двух, в плаще и в ботинках, совершенно не приспособленных к нашему октябрю.

Ботинки он погубил в первый же час.

Дальше ему выдали кирзачи со склада, и в кирзачах он ходил два дня, и в них же уехал, потому что ботинки не отмылись.

Мужик он был неплохой.

Он не искал, к чему придраться, и не хамил, и в мастерской разговаривал с Сомовым уважительно, и это, честно говоря, было хуже, чем если бы он хамил.

Работал он методично.

Первый день — документы: сел в конторе и с девяти до шести читал журналы, инструкции, приказы, ведомости. Второй день — объекты: мастерская, ток, ферма, нефтебаза, машинный двор.

И всё это время у нас в колхозе шла та особая жизнь, которая настаёт при проверяющем.

Тимофеев ходил за ним тенью.

На складе за сутки нашлись три огнетушителя, которых не было с весны. Лапшин закрыл щитки, у которых полгода не было дверец. В мастерской повесили два плаката, привезённые из райцентра в семьдесят девятом и с тех пор лежавшие свёрнутыми.

Мокеиха, встретив Шульгина на улице, спросила у него, когда будут насосы для колонок.

Он записал.

А одиннадцатого вечером я зашёл в закуток к Ганину.

Зашёл я по делу — подписать наряды на зябь, там нужна была его виза по одному вопросу, — и зашёл я поздно, в девятом часу, потому что раньше не получилось.

Свет у него горел.

Он сидел за столом, и на столе перед ним лежал раскрытый журнал инструктажа на рабочем месте, и рядом лежала ручка, и он на этот журнал смотрел.

Просто смотрел.

Я по его лицу понял, что вошёл не вовремя, и уже собрался выйти, но он поднял голову.

— Пётр Сергеевич. Заходите.

Я вошёл.

— Что случилось?

Он развернул ко мне журнал.

Дыра была по Пилипчуку.

Пилипчук, водитель из второй бригады, работал у нас на молоковозе с двадцать третьего июля и на отвозке зерна с двадцатого августа по пятнадцатое сентября.

Отвозка — это работа в моей бригаде.

Человек, переведённый на работу в другое подразделение, должен получить инструктаж на рабочем месте по этому подразделению, и об этом должна быть запись в журнале, с датой и двумя подписями.

Записи не было.

— Так он же был на инструктаже. Двадцать первого, на обеде, у бачков. Я сам видел.

— Был.

— И расписывался.

— Расписывался, — согласился Ганин. — В журнале второй бригады. Потому что он числится там, и я его в тот день записал туда, потому что не сообразил.

Он положил ладонь на страницу.

— Инструктаж был. Записи по нашей бригаде нет.

Дальше он объяснил мне, чем это грозит, и объяснял он это минуты три, и объяснял хорошо.

Грозило это вот чем.

Шульгин найдёт дыру за полчаса — он для этого и приехал, он сверяет табели с журналами, — и напишет в акте, что учёт проведения инструктажей в колхозе ведётся с нарушениями.

И вот тогда начинается интересное.

Если в акте написано, что журналы ведутся с нарушениями, то любая запись в этих журналах становится сомнительной. Включая запись от двадцать первого августа про Пашку Гурова.

А в акте формы Н-один написано: инструктаж проведён и оформлен.

Если это не подтверждается системно, случай могут пересмотреть. А если случай пересматривают, то виновное должностное лицо назначают, потому что несчастный случай с тяжёлым исходом без виновного наверху не любят.

Назначить могут троих.

Ганина — за организацию работы по охране труда. Дудника — за то, что оставил рабочее место. Меня — за то, что допустил.

Реальнее всего — Ганина.

— И что? — спросил я.

— Ничего. Строгий выговор, скорее всего. Может, представление в прокуратуру, но вряд ли.

— А Дудник?

Ганин посмотрел на меня.

— А Дудник — тракторист. С Дудником по-другому.

Я стоял и смотрел на журнал.

Журнал был обыкновенный, разграфлённый, толстый, и записи в нём шли подряд, с шестого января восемьдесят четвёртого, и в конце последней страницы было место ещё на четыре строчки.

Дописать строчку заняло бы полторы минуты.

Дата — двадцать первое августа. Фамилия, инициалы, профессия. Вид инструктажа — первичный на рабочем месте. Подпись инструктирующего. Подпись инструктируемого.

Запись эта была бы чистой правдой.

Инструктаж действительно был. При тридцати свидетелях, на обеде, у бачков, одиннадцать минут, двадцать первого августа. Пилипчук на нём сидел и ел, и слушал лучше, чем слушают меня.