— С превеликим удовольствием и почтением, о вали, — Сулейман-бек изобразил учтивый полупоклон, сидя на резном европейском золочёном стуле. — Что же до Сурхан-хана… Не покажусь ли я невежливым, если предложу вашему превосходительству проследить за ним?

— Дельное предложение, сардар. Поговорите с Анареном. Я вызову его, когда мы с вами завершим эту партию.

При звуке этого альвийского имени Сулейману едва не изменила его выдержка. Анарен, в православии Осип Александрович. Крестник Меншикова и суровый воин, оставивший по себе страшную память среди горских племён. Юсуф-паша — так, опасливо озираясь, называли его за глаза все в бывших персидских, а нынче российских провинциях. Второй по значимости после губернатора в вопросах воинских…и тайных. Среди его негласных подчинённых не было ни одного альва, только люди. Причём, в большинстве своём здешние. Сардар не ведал, сколько глаз приглядывают за ним самим, что уж говорить о менее надёжных людях из высшего торгового и военного сословий Ширвана и Мазендерана… И вот с этим страшным альвом придётся не просто встречаться мимоходом — обсуждать совместное дело.

— Не стоит сторониться Анарена, — губернатор всё же заметил замешательство собеседника. — Он опасен только для врагов.

— Вопрос лишь в том, кого именно он считает врагами, о вали, — Сулейман решил обратить дело в салонную шутку, чтобы справиться с едва не возникшим затруднением. — Не скрою, отношение к оному альву здесь…непростое, учитывая недавние события. Однако я готов обсуждать с ним что угодно, если это пойдёт во благо нашего края и всей Российской империи.

Они поняли друг друга — эти два умника, альв и человек. Христианин и мусульманин-суннит. Губернатор и военачальник. И тот, и другой были прямо заинтересованы утверждать в новых провинциях власть северной империи, не родной для обоих… Английские эмиссары в Баку и, не исключено, в Дербенте — это первые весточки длинной руки Ост-Индской компании, которая отнюдь не отказалась от идеи проложить сухопутный коридор в Индию и отнять её у французов и голландцев. А покойный государь не просто так порвал с Англией. Повод для того мог приключиться совершенно любой, но причина оставалась одной: Пётр Алексеевич рубанул дипломатический узел в тот момент, когда понял, что Британия всерьёз собралась сделать Россию своей большой факторией, а то и вовсе колонией. А что бывало с населением колоний, Пётр Алексеевич видел на примере Ирландии — ещё не изгладились из памяти нынешнего поколения примеры массовой продажи ирландцев в рабство в Вест-Индию. Если бы не некие анонимные доброжелатели, подкидывавшие тамошним католикам то деньги, то оружие, Зелёный остров давно бы превратился в отхожее место Англии. Так что верна была поговорка, которую князь Таннарил услышал однажды от генерала Ласси: «Берегись копыт коня, жала змеи и улыбки англичанина». А улыбались они в двух случаях: когда собирались кого-то обмануть и когда сей обман удавался.

Обмануть Петра Великого им не удалось. Но сейчас на престоле ребёнок под регентством матери-альвийки. А что нужно сделать, чтобы при таких условиях установить контроль над юным императором? Правильно: устранить препятствия и приставить к нему своих людей.

Князь Михайла Петрович Таннарил таких людей при дворе давно знал. Самые яркие — Бестужевы. Эти сейчас в опале — после попытки усадить на трон внука Петра, сына царевича Алексея. Однако под следствием не были, владений своих не лишены и связи при дворе остались. Казалось бы, с альвийской точки зрения их следовало устранить, но сестра не могла выполоть с корнями практически всю знать России. Иначе осталась бы одна в чистом поле против множества врагов. Она лавировала, то стравливая знатные Дома меж собой, то тайно или явно выступая на стороне одних против других в придворных интригах. Ровно так же, как и её брат здесь, в прикаспийских провинциях. Оттого и в Баку, и в Петербурге всё так сложно. И оттого появились новые желающие эти противоречия усилить до предела, чтобы расчистить себе путь к сказочным богатствам Востока.

— Нам надлежит держаться друг друга, — негромко сказал альв. — И не слушать тех, кто станет каждому из нас яд в уши лить. Иначе разделят и перебьют по одному. Говорю открыто, без увёрток, сардар, чтобы не было недопонимания. Если куда сунулись англичане, жди беды.

— А если не ждать, о вали? — предложил Сулейман-бек.

— Эти, что прибыли — всего лишь посланцы. Бить следует не по пальцам.

— Вору и пальцы рубят вместе с рукой, — хмыкнул сардар. — Но я доверюсь твоему опыту, о вали. Я всего лишь воин и привык действовать быстро. Тебе же торопиться нельзя.

— Нам обоим, — уточнил альв, сделав ход фигуркой всадника. — Твой царь под угрозой, о сардар, хорошо обдумай ответный ход. Не торопись.

Сулейман-бек понимающе кивнул и задумался. Партия — что на шахматном столике, что в жизни — обещала стать трудной.

*["1] Клавдий Рондо — в нашей истории секретарь британского посольства при дворе Анны Иоанновны.

9

Зима — время, когда корабли в северных водах по большей части стоят в портах. Не дай бог в лёд вмёрзнуть, а ведь в датских проливах это запросто, если зима лютая.

Поэтому стоит красно-желтая, с золочёными узорами по корме, «Полтава» в Кронштадте. Экипаж, само собою, большей частью на берегу, на борту только вахтенные — и матросы, и офицеры. Скучно. Хорошо хоть кормят от щедрот казённых: не забывает государь Пётр Петрович о нуждах любимого детища батюшки своего — флота российского. Нынче утром гороховая каша была в матросских мисках, а ввечеру выдадут горячую гречневую, с кусочками мяса. Не такого соленого, как в открытом море, ведь незачем сейчас закупать солонину и раскупоривать её. В котёл сейчас шло свеженькое, с рынка.

У господ офицеров стол, само собою, иной, кто на сколько раскошелиться способен. Да и трапезничают они, пока корабль в порту, кто где. В основном — у родственников, но случались и такие, кто столовался в австерии, при которой жили. И тут уже не важно, насколько громкая у тебя фамилия. Вон, у Романа Таннарила, сына светлейшего князя и двоюродного брата императора, имя — громче не бывает. Семейство не бедствует. А живёт у Гертнера на Мойке, снимая комнатушку размером чуть побольше собачьей конуры. А всё почему? Да потому, что с батюшкой в разладе.

Альв на флоте — вообще явление редчайшее. Боятся остроухие солёной воды. Хотя нет в морях ведомого мира никаких ужасных тварей, коими кишели воды иного мироздания, однако сторонится сей народец флотской службы. А Роман Михайлович не просто служит: у родни своей лишний раз не покажется, всё на палубу спешит. И зима для него — самое тягостное время.

Письмо от отца привёз не неведомый курьер, а Степан, один из ближников светлейнего князя и губернатора Ширвана Михаила Таннарила. Старый солдат за минувшее десятилетие только тем и переменился, что седой стал. Но как был суров ко всем, так и остался. И княжеский сын прекрасно понял батюшкин намёк: главное не на бумаге изложено.

Света единственной свечки на столе в простеньком медном шандале альву вполне хватило, чтобы бегло прочесть эпистолу батюшки.

— Счастлив, что мои благословенные отец и матушка, а также младшие братья и сёстры пребывают в добром здравии, — привычным высоким слогом произнёс старший княжич. Пусть не на альвенди, а по-русски. — Однако батюшка изволил указать, будто тебе поручено передать изустно некие сведения, касаемые меня лично. Чем могу быть полезен главе Дома Таннарил?

— Чересчур много политесов, барин, — Степан усмехнулся — одним уголком рта. — Давай уж по-простому, как ранее.

— Не возражаю, — княжич был одет по введенной ещё Петром Алексеевичем морской форме — в зелёный суконный камзол, такие же штаны и в белый кафтан с зелёными отворотами. И мундиром своим явно гордился. — Что, батюшка снова меня в Ширван требовать станет?

— Нет, — старый отставник был на контрасте — в цивильном, но при солдатской шпаге. — Знает князь, что ты ему ответишь, и трижды повторять сказанное не намерен. Иное у него на уме.