— Осенью, что ли? — спросила мать.

— Что осенью?

— Ты меня не переспрашивай.

Я стоял посреди горницы с соображением, что меня о чём-то спросили, и с полным непониманием, о чём именно, и мать смотрела на меня снизу вверх, сидя на сундуке, и ждала.

— Ну осенью, — сказал я.

Мать кивнула.

Она кивнула коротко, встала, поправила половик у двери и пошла на кухню, и загремела там ухватом, и я услышал, как она с силой двинула заслонку.

Только тогда до меня дошло, что я, кажется, что-то сказал.

Я вышел во двор.

Во дворе было темно и тепло, у соседей брякала цепь, и от колонки шёл женский разговор — три или четыре голоса, ровных, негромких, и они замолчали, когда скрипнула моя калитка, и через секунду начали снова, но уже про другое.

Лёг я в сенях, на топчане, и сна не было минут пятнадцать, что для меня было много.

В первой жизни в июне восемьдесят третьего у меня была жена и сын шести месяцев.

Я это помнил как факт, как помнят строчку в анкете, и не помнил при этом ни одного дня из того июня. Ни жары этой, ни сена, ни того, что мы вообще тогда делали. Восемьдесят третий год у меня в памяти был серый и гладкий, как обмылок: помню, что был, и всё.

И это было единственное, что меня всерьёз пугало. Чем всё кончится, я знал твёрдо, а помнил через раз, и спросить было не у кого.

Я перевернулся на другой бок.

За стенкой в доме мать всё ещё чем-то занималась — не гремела, а именно занималась, тихо и долго, и когда я уже засыпал, до меня дошло, что она перестилает постель.

В понедельник должны были приехать какие-то по распределению.

Я про них к утру забыл.

Шестого июня Гнидин орал с семи утра.

Орал он в мастерской, у ворот, где обычно курят, и орал не на кого-то конкретно, а в пространство, и от этого получалось особенно внушительно. Мужики стояли вокруг с папиросами и слушали с тем же удовольствием, с каким слушают гармонь.

— Пятый год! — говорил Гнидин. — Я в очереди пятый год! У меня Танька на сундуке спит! На сундуке, я вам говорю, ей девять лет, у неё ноги уже с сундука свисают!

— Свисают, — подтвердил кто-то.

— А ему — с ванной!

— С какой ванной?

— С такой! Там ванна! Мне Пыжов сказал — там ванна стоит, чугунная, белая!

Мужики загудели.

Про ванну знали все и до Гнидина — про неё в селе говорили с марта, — но услышать это в исполнении человека, у которого дочь спит на сундуке, было куда интереснее.

— И раковина, — добавил Гнидин мрачно.

— Ну раковина-то что.

— А то, что у меня рукомойник! Гвоздём проткнутый!

Мишка сидел на верстаке, болтал ногами и подавал реплики.

— Гнида, ты не кипятись. Тебе на будущий год дадут.

— Мне четвёртый год говорят «на будущий»!

— Ну вот. Стабильно.

Гнидин повернулся к нему всем корпусом, но тут в ворота заглянул Сомов, и Гнидин заткнулся, потому что орать при Сомове было бесполезно: Сомов на такие вещи не реагировал вообще, у него для этого не было отдельного выражения лица.

— Лыткин.

— Тут я.

— Летучку заводи.

— У меня нож.

— Нож после. — Сомов уже уходил. — Пыжов там бегает, ищет машину. Съезди.

Я вытер руки и пошёл заводить.

С восьми утра стояла жара, какая у нас случается не каждый июнь: без ветра, с белым небом и с маревом над дорогой уже к десяти. Рубаха у меня к этому времени прилипла между лопаток и держалась там до вечера.

Автобус из района приходил в половине двенадцатого.

Я подогнал летучку к конторе за десять минут и стал ждать, и, пока ждал, ко мне подсел Пыжов — вспотевший, с папкой под мышкой, в белой рубашке, которую он надевал на все случаи, когда считал случай важным.

— Ты не уедешь? — спросил он.

— Куда я уеду.

— Ты подожди, ладно? Их же с вещами.

— Много вещей-то?

— Не знаю. — Пыжов заглянул в папку, будто там могло быть написано. — Двое их. Муж и жена.

На площадке перед конторой к этому времени стояло человек восемь, и стояли они без всякого дела: две бабы с фермы, которых там быть не должно было в это время, Клавдия из сельпо, Твердохлеб с рубанком в руке, зачем-то принесённым, и трое пацанов на велосипедах.

Автобус пришёл в двенадцать без чего-то.

Из него вылезли сначала тётка с двумя вёдрами, потом мужик с рулоном рубероида, а потом уже эти.

Он вышел первым и подал руку жене.

Ему было года двадцать четыре. Худой, высокий, в очках в тонкой оправе, в светлом плаще, который в этих местах в июне носить некому и незачем, в городских ботинках на тонкой подошве. В левой руке портфель.

Она была ниже его на голову, в платье, и волосы у неё были подобраны наверх так, как у нас не подбирал никто.

Они постояли секунды три и стали доставать из багажного отделения вещи.

Вещей было четыре: два чемодана, узел и ящик.

Ящик я подхватил первым, потому что стоял ближе, и чуть не сел.

Он был килограммов на шестьдесят, сколоченный из горбыля, с верёвочными ручками, которые врезались в пальцы сразу. Я его донёс до летучки на упрямстве и потом ещё минуту стоял, дыша через нос.

— Это что?

— Это книги, — ответил он. — Извините. Я предупреждал, что будет тяжело, но нам обещали машину.

— Машина есть.

— Спасибо большое.

Он говорил ровно, полными предложениями, с точками и запятыми, и говорил их с той скоростью, с какой у нас произносят одно слово.

Пыжов подошёл со своей папкой.

— Ганин? — уточнил он.

— Ганин. Эдуард Вениаминович.

Он подал руку и мне тоже.

У меня в прошлой жизни был поставщик подшипников, Аркадий Львович, двадцать два года по телефону и ни разу вживую. Он умер в две тысячи девятом, а я узнал через полгода, случайно, когда позвонил насчёт ступичных.

— Пётр.

— Очень приятно. Нина.

Нина протянула руку так, как протягивают в городе, — ладонью вниз, — и я её пожал, и получилось неловко, потому что рука у меня была в солярке, а она в этот момент как раз посмотрела на свою.

— Ой. — Она вытерла ладонь о ладонь. — Ничего.

Бабы у конторы стояли и смотрели.

Смотрели они молча и в открытую, всеми восемью парами глаз, и я по опыту знал, что вечером про этот плащ будет рассказано в сорока дворах.

— Эдуард, значит, — повторил Твердохлеб задумчиво.

— Эдуард.

— Эдик, стало быть.

— Вообще Эдуард.

— Ну да, — согласился Твердохлеб. — Эдик.

Ехать было четыреста метров, и я всё равно повёз, потому что ящик.

Дом стоял, как стоял, — с нетоптаной травой у крыльца и с палисадником в лебеде.

Пыжов пошёл вперёд открывать. Ключ у него был один, на бечёвке, и он в замке провернулся не сразу, и Пыжов при этом что-то бодро объяснял, а я держал ящик и смотрел, как Нина стоит у калитки и разглядывает окна.

Она разглядывала их долго.

Потом дверь открылась, и оттуда пошёл запах.

Пахло сырой известью, свежей краской и нежилым — тем особенным холодом, который в доме к июню быть уже не должен.

— Заходите, заходите. — Пыжов посторонился.

Дом был хороший.

Я это говорю без всякой издёвки: дом был правда хороший, брусовой, две комнаты и кухня, потолки высокие, окна большие, полы крашеные. По здешним меркам — не дом, а мечта, и Гнидин орал с полным основанием.

Нина прошла в комнату, потом во вторую, потом на кухню.

На кухне стояла плита. Газовая, четырёхконфорочная, белая, с духовкой, и от неё шёл шланг, и шланг лежал на полу свободным концом.

— А баллон? — спросила Нина.

— Баллон будет.

— Когда?

— Ну… — Пыжов посмотрел в папку. — Это через райтопсбыт. Заявку подадим.

Нина ничего не ответила и пошла дальше.

Дальше была дверь, и она её открыла.

За дверью, в маленькой комнате с окошком под потолком, стояла чугунная ванна на четырёх лапах, а рядом с ней раковина, а рядом с раковиной унитаз. Белый, с бачком, с крышкой, всё как положено.