У третьего крыльца стоял Витька Журавлёв с коляской.

Коляска была высокая, синяя, купленная в райцентре зимой, и в ней спал Андрей. Витька стоял, держась за ручку, и смотрел на дом.

— Здорово.

— Здорово.

Мы постояли.

Андрею было два с половиной месяца, и он был красный, и спал с открытым ртом, и на голове у него была шапка, хотя стояло двадцать восемь градусов.

— Жарко ему.

— Тонька велела.

— Он же сварится.

— Скажи ей.

Мы ещё постояли.

— Обещали в апреле. — Витька не обернулся. — Потом сказали, в мае. Теперь говорят, очередь.

— Какая очередь?

— А кто её видел, очередь.

Он смотрел на пустые окна и одной рукой качал коляску, потому что Андрей во сне начал возиться.

Живут они у Витькиных, вчетвером в одной комнате, и ещё сестра, и ещё бабка. Я у них был в мае.

— Ты бы к Зинаиде Петровне сходил. У неё все списки.

— Ходил.

— И что?

— А ничего. Список есть. — Витька наконец обернулся. — В списке я девятый.

Коляска скрипнула. Андрей всхлипнул, но не проснулся.

В конторе пахло бумагой, чернилами и мокрыми полами.

Зина сидела у окна, и на подоконнике у неё стоял стакан с водой и в стакане мокли какие-то стебли, и это было единственное живое во всей комнате.

— Нарядные книжки, — сказал я.

— Здравствуйте, Пётр Сергеевич.

— Здравствуйте, Зинаида Петровна. Нарядные книжки.

— Их нет.

— Николай Фомич говорит, четвёртый месяц.

— Он говорит правильно.

Она достала из ящика толстую папку, положила на стол, раскрыла и повернула ко мне, и я увидел столбик из семи или восьми строчек, написанных её почерком в разное время разными чернилами.

— Читайте.

Я прочитал. Это была одна и та же заявка, поданная семь раз.

— И что?

— Ничего. Бланки строгой отчётности. — Она закрыла папку. — Их в районе нет с февраля. Мне их обещают каждый месяц, я их каждый месяц запрашиваю, и каждый месяц кто-то в райпотребсоюзе пишет, что заявка учтена.

— А как же работать?

— Так и работаем. На тетрадных листах.

Она стала перекладывать бумаги, и я стоял и смотрел на её руки, и потом отвернулся к окну.

За окном было пусто и бело от солнца.

— Вам инженера дают.

— Слыхал. Смеются.

— Пусть смеются. — Она нашла нужный лист. — Штатная единица введена приказом. Оклад сто сорок. Специалист по распределению, Барнаульский политехнический, шестого июня прибывает.

— В понедельник?

— В понедельник.

— Жить где будет?

Зина подняла на меня глаза.

Она смотрела ровно две секунды, и за эти две секунды я успел понять всё и ещё успел подумать, что зря спросил.

— В новом доме, — сказала она.

Я подумал про Витьку с коляской у третьего крыльца.

— Зинаида Петровна.

— Не начинайте.

— Я ничего.

— Вы уже начали. — Она положила лист в папку и папку в ящик. — Дом сдан тридцать первого марта, и тридцать первого марта по нему отчитались. Введено и заселено. Четыре квартиры, четыре семьи, отчёт ушёл в район в первых числах апреля.

— Так он же пустой.

— В отчёте — нет.

Я стоял и молчал.

— В апреле заселять было нельзя, потому что в апреле там не сохла штукатурка. В мае можно было, но в мае возник вопрос очерёдности, и вопрос очерёдности не решён до сих пор, потому что квартир четыре, а желающих сорок. А теперь приезжает специалист, и вопрос очерёдности решается сам собой, потому что специалисту положено, и никто ни в чём не виноват.

— Ловко.

— Обыкновенно.

Она встала, взяла стакан с подоконника, посмотрела на воду, поморщилась и вылила её в горшок с геранью на шкафу.

— И вот ещё что, Пётр Сергеевич. — Она стояла ко мне спиной. — Про этого специалиста в правлении говорят третью неделю. Знаете, что говорят? Что должность выдуманная.

— А она не выдуманная?

— Она введена министерством.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я имею право дать.

Она обернулась. Пустой стакан она всё ещё держала в руке и, кажется, про него не помнила.

— Ему двадцать четыре года. И он сюда едет на три года.

Из конторы я пошёл в сельпо, потому что мать велела взять соли и спичек.

В сельпо было прохладно и пусто, и пахло, как пахнет во всех сельповских магазинах во все времена, — картоном, хозяйственным мылом и почему-то яблоками.

Клавдия стояла за прилавком.

Обычно Клавдия разговаривала со мной так: «чего надо», «нету», «сказала же — нету», «в четверг привезут, может». Это была нормальная человеческая манера, к которой я привык и которую уважал.

В этот раз она вышла из-за прилавка.

— Петя! Проходи, проходи.

— Мне соли.

— Соли ему. — Она махнула рукой. — Соль вон стоит. Ты мне вот что скажи: тебе постельное надо?

— Чего?

— Постельное. — Клавдия смотрела на меня ясно и доброжелательно. — Пришло восемь комплектов. Хорошее, ивановское. Я два отложила.

— Зачем мне постельное?

— Ну как зачем.

— У меня есть.

— У тебя материно.

Я взял соль и спички и ещё зачем-то взял пачку печенья, потому что от растерянности надо что-то делать руками.

Тётя Нюра стояла в глубине магазина у ящиков.

Тётя Нюра меня не любила. Она не любила меня целый год, аккуратно и без скандалов, и здоровалась через раз, и это было понятно и справедливо, и я к этому притерпелся.

Она подошла и поздоровалась первая.

— Здравствуй, Петя.

— Здравствуйте, тёть Нюр.

— Мать здорова?

— Здорова.

— Ты заходи.

И ушла обратно к ящикам.

Я вышел на улицу с солью, спичками и печеньем, и постоял на крыльце, и подумал, что за зиму, видимо, что-то во мне изменилось настолько, что это стало заметно даже тёте Нюре.

Мысль была приятная.

Людка пришла к семи.

Она пришла прямо со склада, в халате, который не сняла, и с мокрыми от воды руками, и села на нашу лавку у забора, вытянув ноги.

— Жарко.

— Жарко.

— У нас в складе плюс тридцать четыре. Я термометр повесила.

— Зачем?

— Чтоб знать, отчего я умираю.

Я отдал ей печенье. Она посмотрела на пачку, потом на меня.

— Ты купил печенье?

— Купил.

— Ты никогда не покупаешь печенье.

— Клавдия меня напугала.

Людка съела три штуки подряд и стала рассказывать про завоз: что привезли кильку в томате триста банок, а тушёнки не привезли ни одной, и что кильку возьмут за неделю, потому что жара, и что она в этом ничего не понимает и понимать не хочет.

Потом замолчала и стала стряхивать с халата крошки.

— Мамка сегодня полы мыла.

— И что?

— Ничего. Она полы моет в субботу.

Она качала ногой, и я в тот момент как раз смотрел на её ноги и поэтому ничего не понял.

Мать вернулась с вечерней дойки в половине девятого.

Она пришла, села на табуретку у порога и полторы минуты сидела, ничего не делая.

Потом встала, вымыла руки и полезла в сундук.

Я сидел на крыльце и курить не курил, а просто сидел, потому что вечер был такой, что уходить в дом не хотелось: солнце село, а светло, и по огородам стелился дым от чьего-то костра, и над лужей у колонки стояли комары столбом.

В доме что-то шуршало.

— Мам, ты чего там?

— Ничего.

Я зашёл.

Сундук был открыт, и мать сидела перед ним на полу, подобрав юбку, и на коленях у неё лежала стопка. Я подошёл и посмотрел.

Рушник. Два рушника. Скатерть с мережкой, которой я в жизни не видел на нашем столе. И отрез — синий, тяжёлый, аккуратно свёрнутый, перевязанный ниткой.

— Это откуда?

— Отрез — из сельпо. В апреле брала.

— Зачем?

— Затем, что был. — Мать разгладила ткань ладонью. — В апреле был, а сейчас нету.

— А на что?

— Мало ли на что.

Она сложила всё обратно, ровно, слой к слою, и закрыла крышку, и села на сундук сверху, и посмотрела на меня.

Смотрела она долго.

Я в это время думал про комбайны, которые до августа надо было поставить на ход все, и про иглу к карбюратору, которой не было ни у нас, ни в Сосновке, ни в «Сельхозтехнике».