— Отставить второй, — сказал он. — Всем — по местам.

Сзади кто-то сказал негромко:

— Ну и ладно.

Командир обернулся. Никто не повторил и никто не стал спорить.

Я стоял в стороне и записывал, что видел: время, кто вернулся, что снято. Про то, чего я не видел, я не писал — а не видел я почти всего.

Разбирали после обеда, у той же карты.

Ведущий рассказал коротко: пошёл вверх, ушёл выше, вернулся ниже, машину прихватили на выходе. Он говорил как человек, который делал свою работу и сделал её.

— Сколько их было?

— Сверху двое. Может, четверо. Я считал двоих.

— Почему полез вверх?

— Потому что они были вверху.

— А пара?

— А пара была внизу.

Он сказал это без вызова, просто расставил, где кто был. Командир кивнул: так и должно было быть по задаче.

— Из боя выходил когда?

— На третьей минуте.

— Докладывал?

— Докладывал.

Молодой поднял голову.

— Я вас потерял на первой.

Ведущий посмотрел на него не зло, а с интересом.

— На какой первой?

— Как только вы пошли вверх. Я вас видел ещё, а держать уже не мог.

— И что?

— И я один был две минуты. С вами, но один.

Кто-то в углу хмыкнул. Ведущий не хмыкнул.

— Слушай, — сказал он. — А ведь верно.

— Что верно? — спросил командир.

— То, что он говорит. Я был в бою, а он уже был без меня. По времени — две минуты. По бумаге — ни одной.

Командир посмотрел на молодого.

— Ты почему доложил раньше, чем он вышел?

— Потому что у меня уже не было ведущего.

— В порядке такого нет.

— Я знаю, — сказал молодой. — Я поэтому и сказал не по порядку.

Командир помолчал. Потом достал бланк для послеполётного доклада и лежавший под ним рабочий лист.

Я знал этот бланк. В нём были время, район, результат и потери, но отдельной графы для такого наблюдения не было.

— Куда это писать? — спросил командир.

Никто не ответил.

— Вот и я не знаю куда.

Он положил оба листа, и на этом разбор кончился бы, если бы я промолчал ещё секунду.

— Пусть напишет как есть, — сказал я.

— В какую графу?

— Ни в какую. На обороте рабочего листа.

Командир посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который предлагает не то чтобы запрещённое, но и не предусмотренное.

— Оборот — это не документ.

— Оборот — это оборот, — сказал я. — Бланк вы заполните как положено.

Командир задержал взгляд на двух листах.

— Пиши, — сказал он молодому. — Только своими словами, а не как я тебе диктую.

Молодой сел за стол. Писал он долго, вычёркивал, начинал заново, смотрел в накат и опять писал. Один раз спросил, как пишется «удерживать». Я сказал.

Потом поднял голову ещё раз.

— А как правильно: «потерял» или «не удержал»?

— Как было.

— Было — не удержал. Потерял — это уже потом.

— Так и пиши.

Он так и написал.

Написал он вот что: что не удержал ведущего на первой минуте, а ведущий доложил о выходе на третьей; что между этими минутами он был в бою один, хотя по докладу был в паре; и что доложил он раньше, потому что ждать до третьей ему было нечем.

Последняя строка вышла корявая. Я её не тронул.

Командир читал через его плечо и один раз хотел что-то сказать, но не сказал.

— Подпиши, — сказал я.

— Здесь?

— Внизу. И число поставь.

Он расписался и поставил число.

Командир дочитал, вернул лист мне и ничего не сказал. Потом сказал:

— Бланк я заполню по форме.

— Заполняйте.

— А в замечаниях что будет? — спросил я.

— «Замечаний нет».

— Понял.

— Вы не согласны?

— Я не согласен с бланком, — сказал я. — К вам это не относится.

Он посмотрел на меня и в первый раз за день посмотрел без раздражения.

— А это у вас останется?

— У меня.

— И что вы с этим сделаете?

— Пока ничего, — сказал я. — Пока это вопрос.

— Чей?

— Его.

Я загнул лист вдвое, оборотом наружу, чтобы не искать, и убрал в тетрадь.

Рябов стоял у входа и слышал всё.

— Оборот, — сказал он.

— Оборот.

— У меня в подшивке тоже оборот есть. Чистый.

— Пишите.

— Я подумаю, — сказал Рябов и вышел первым.

Молодой ждал у двери. Он был из тех, кто не уходит, пока не отпустят словом.

— Товарищ капитан.

— Что?

— А это куда пойдёт?

— Пока никуда.

— А потом?

— Потом покажу кому-нибудь.

— Кому?

— Ещё не знаю.

Он ещё немного постоял, кивнул и пошёл ужинать.

Шестнадцатого я дописал то, что собрал за десять дней. Вышло четыре страницы, из которых три были про грунт. Про строку я написал одну фразу и переписал её трижды, и все три раза выходило, что строку кто-то укоротил.

К полудню за мной прислали из штаба.

Штаб стоял в стороне от площадки, в уцелевшей половине дома: вторую половину снесло, а печь осталась общая на обе, и потому топили её со двора, через пролом, и дым шёл и туда, и сюда. В комнате было тепло первый раз за неделю, и от этого сразу захотелось сесть.

За стеной, в соседней комнате уцелевшей половины, кто-то диктовал, и голос доходил ровно настолько, чтобы различить, что диктуют цифры; пахло горелой бумагой и мокрым сукном, а на подоконнике в консервной банке стояла вода — она подтекала с потолка и капала не подряд, а через раз, будто наверху её придерживали и отпускали.

Сазонова я увидел раньше, чем он меня. Он стоял к двери спиной и раскладывал на столе листы — не стопкой, а рядами, как раскладывают пасьянс, и, раскладывая, шевелил губами.

— Соколов?

— Соколов.

— Сазонов. Михаил Петрович. Садитесь, только не на тот, он без ножки, его тут все ловят.

Я сел на другой. Он подвинул ко мне два листа и остался стоять.

— Читайте с конца. С начала долго.

В конце был вывод. Он был написан ясно, короткими словами, и в нём говорилось, что поломки на земле при перебазировании происходят от несоблюдения порядка выпуска и что порядок выпуска надлежит проверять особо.

Я прочитал вывод, потом вернулся к началу и стал читать всё.

Там были случаи. Каждый случай — три-четыре строки: где, когда, что произошло, что записали на месте. Записаны они были аккуратно, разными почерками, и половина, судя по всему, переписана с чужих бумаг рукой самого Сазонова.

— Прочитайте мне ещё какой-нибудь, — сказал я. — Любой, из середины.

Он взял не глядя.

— «Машина скапотировала при рулении. Грунт мягкий. Выпущена без осмотра после ночной стоянки».

— Кто установил, что без осмотра?

— Так записано.

— Кем?

— Тем, кто записывал.

— А он это видел?

Сазонов подержал лист и положил.

— Не знаю.

— Это вы собирали?

— Я. Больше некому.

— Кто вам их даёт?

— Никто не даёт. Я езжу и списываю. Где дадут — списываю с бумаги, где не дадут — с человека.

— В декабре я был в трёх местах, — сказал он. — В первом дали всё. Во втором дали половину. В третьем сказали: приезжайте, когда будет приказ.

— А вы?

— А я списал у писаря. За махорку.

— И так и запишете?

— Так и запишу, если вы всерьёз думаете, что это кто-нибудь читает.

Он говорил быстро и без всякой обиды, как говорят люди, которые давно перестали ждать, что кто-нибудь сделает их работу за них.

— Хорошая работа, — сказал я, и это было правдой.

— Только вывод у вас не выйдет.

Он остановился. Не рассердился — именно остановился, как останавливаются, когда наступили на что-то в темноте.

— Почему?

— Сколько у вас случаев?

— Все, какие собрал.

— А из скольких?

— В каком смысле?

— Из скольких выпусков. Из скольких вылетов. Из скольких перебазирований.

Он молчал.

— У вас есть числитель, — сказал я. — Знаменателя у вас нет.

— Знаменателя мне никто не даёт, — сказал Сазонов. — И не даст. Вы знаете, сколько мне пришлось ездить за этими случаями? А за тем, чего не случилось, ко мне никто и не позовёт.