— Знаю.

— Тогда что мне писать? Ничего не писать? Пусть лежит по частям, у каждого своё?

— Случаи оставьте, — сказал я. — Вывод снимите.

— Случаи без вывода никто читать не станет.

— Станут. Один человек уже стал.

Я достал тетрадь и вынул из неё сложенный вдвое лист.

— Читайте.

Он прочитал, потом прочитал ещё раз, шевеля губами на середине.

— Это что?

— Наблюдение. Число, обстоятельства, автор, подпись.

— Оно не по форме.

— Не по форме, — согласился я. — Зато по нему видно, кто это видел, когда и в какой момент перестал удерживать ведущего. По вашим случаям этого не видно ни в одном.

— По моим видно, что произошло.

— По вашим видно, что кто-то так записал.

Сазонов вернул мне лист аккуратно, за самый край.

— Он у вас один такой?

— Один.

— Мало.

— Мало, — сказал я.

Он посмотрел на меня, взял со стола карандаш, повертел и положил обратно, не подчеркнув ничего.

— Вы инспектор по технике пилотирования.

— Да.

— А это техника выпуска.

— Это соседняя комната, — сказал я. — Через ту же дверь.

Он усмехнулся первый раз за разговор.

— У вас там случай с восьмого есть? — спросил я.

— Есть.

— Прочитайте, что записано.

Он нашёл сразу, значит, помнил, где лежит.

— «Машина получила поломку на земле после выпуска. Причина не установлена».

— Кто записал?

— Вы. Ваша запись от девятого.

— И вы этот случай поставили в тот же ряд, что остальные.

— Поставил.

— На каком основании?

— На том, что он такой же.

— Он не такой же, — сказал я. — В нём написано «причина не установлена». В остальных у вас написано, отчего. Вы сложили то, что установлено, с тем, что не установлено, и вышел вывод, который сильнее любого из слагаемых.

Сазонов сел напротив, на тот самый стул без ножки, и стул под ним качнулся; он этого не заметил.

— Поехали, — сказал я. — Тут недалеко.

— Куда?

— Туда, где эта машина стояла.

Ехали недолго и молча; Сазонов всю дорогу держал листы под шинелью, и один раз, на яме, прижал их локтем.

Костина мы нашли у капониров. Он выслушал, что нужно, и ничего не спросил, только вытер руки.

— Показывать что?

— Где она стояла и какой был грунт.

— Пойдёмте.

У капониров работали: снимали чехлы, грели что-то паяльной лампой, кто-то ругался на застывший шланг. Работа шла своим ходом и не остановилась, пока мы там были.

Место было пустое: машину увезли, и на её месте остались только две колеи и вмятина, куда набило снега. Костин прошёл по краю, остановился и показал носком сапога.

— Отсюда.

— А куда?

— Туда. — Он показал вдоль. — Метров через двести её потянуло.

Сазонов достал лист и стал сверять.

— Время какое?

— Час дня.

— У меня стоит «во второй половине дня».

— Час. Не просто «во второй половине», — сказал Костин.

Он вынул из-за пазухи свою тетрадку в клеёнке и раскрыл её, придерживая большим пальцем.

— Восьмое. С утра держало всё. К десяти потекло. К часу под настом была вода. Вот тут — мягко, тут — твёрдо. Вот тут я пятого щупал, тут четвёртого.

— Это ваше?

— Моё.

— А в других частях такое ведут?

— Не знаю, — сказал Костин. — Меня не спрашивали.

— У вас ноябрьский случай есть? — спросил Костин.

— Есть.

— Грунт там какой?

— Не записан.

— А в январском?

— Тоже.

— Так вы их между собой чем равняете?

— Тем, что и там и там сломали.

— Этого мало, — сказал Костин.

Сазонов посмотрел на тетрадку, потом на своё, потом опять на тетрадку.

— У меня в трёх случаях грунт вообще не записан.

— Значит, вы про эти три ничего не знаете, — сказал Костин.

Это было сказано без нажима, и оттого хуже.

— Товарищ капитан, — Костин повернулся ко мне, — я вам ещё скажу. Восьмого я расписался на ходу. Это было. Но выпускал я по машине, а не по бумаге. Держал бы грунт — она бы и на ходу пошла.

— А если бы не держал?

— Тогда бы я её не выпустил. И тоже на ходу.

Сазонов присел на корточки над колеёй и потрогал её ладонью, как трогают чужую работу.

— У меня в бумаге стоит «грунт мягкий», — сказал он.

— У вас в бумаге стоит про всё поле, — сказал Костин. — А он мягкий вот отсюда и вот досюда. Дальше твёрдый. И завтра будет иначе.

— В три слова это не влезает.

— Не влезает.

— А в тридцать?

— В тридцать влезет. Только тридцать никто не прочитает.

Сазонов постоял, поворошил свои листы и вдруг сложил их вдвое.

— Вывод снимаю, — сказал он.

Рядом работали двое техников и не отходили, пока мы говорили. Один из них поднял голову.

— Вы при них? — спросил я тихо.

— А при ком мне? — сказал Сазонов громко. — Они этот вывод и получили бы. Пусть слышат, что я его снял.

Он повернулся к техникам.

— Слышали?

— Слышали.

— Вот и всё.

На обратном пути он заговорил первым.

— Знаете, что обиднее всего? Что вывод правильный. Просто он у меня не выведен.

— Может, и правильный.

— А что мне с ним делать?

— Собирайте знаменатель.

— Мне его никто не даст.

— Тогда пишите, чего вам не дали, — сказал я. — Прямо в бумаге. Это тоже случай.

— Вы у меня сколько вычеркнули? — спросил он уже у площадки.

— Одну фразу.

— А писал я её с ноября.

— Знаю, — сказал я.

Он подумал над этим всю оставшуюся дорогу и на прощание сказал, что попробует.

Семнадцатого приехал старший инспектор.

Он приехал без предупреждения, к обеду, и сел в штабе за тот же стол. Шинель он не снял. Про сводку он уже знал — не от меня.

— Вывод сняли?

— Снял Сазонов.

— Сам?

— Сам. При исполнителях.

— Хорошо.

Он положил ладонь на стол и не двигал ею, пока говорил.

— Дальше.

Я начал докладывать по порядку: как строку сузили в части, что произошло в вылете тринадцатого и почему подписанное наблюдение оказалось на обороте рабочего листа. Про оборот он выслушал молча.

— Что у них с бланком?

— Заполняют по форме.

— А в замечаниях?

— «Замечаний нет».

— И вы не стали править.

— Я не имел права править их бланк.

— Правильно, — сказал он. — Дальше.

— Наблюдение легло на оборот рабочего листа.

— Подписано?

— Подписано. Автором.

— Фамилию я в бумаге увижу?

— Увидите на обороте.

— Пока сойдёт.

В дверь постучали, и вошёл Костин. Он был в шинели, застёгнутой не по погоде, и держал в руке лист, свёрнутый в трубку.

— Разрешите.

— Что у вас?

Костин развернул лист и положил его на стол, разгладив ладонью от середины к краям.

— Я посмотрел, откуда взято, — сказал он мне.

Это была копия. Переписана она была не им: почерк канцелярский, ровный, с наклоном. Вверху шла та самая строка, которую я списывал у Рябова.

А внизу, под чертой, мелким шрифтом стояла исходная оговорка.

Четыре слова наверху я прочитал сразу. Низ перечитал трижды.

Там было написано: «проверено в одном полку, на четырёх машинах, в январе». Ни одно из этих ограничений наверх не поднялось.

— Вы это где взяли? — спросил старший инспектор.

— Эта копия у меня давно, — сказал Костин. — Я такие вещи не выбрасываю.

— Читали?

— Читал. Только верх. Низ я прочитал вчера ночью.

Старший инспектор повернул лист к себе, посмотрел и вернул на середину стола.

— Кто наверху так написал?

Костин не ответил, потому что не знал.

— Я, — сказал я.

Переспрашивать никто не стал.

— Что вы сделали?

— Убрал оговорку. Оставил «проверено в строевой части». Так короче, и так проходило.

— Кто велел?

— Никто.

— Знали, что делаете?

— Знал.

— Зачем?

— С оговоркой вычеркнули бы весь пункт: спросили бы, при чём тут январь и четыре машины. Я оставил четыре слова, чтобы пункт прошёл дальше.