— В субботу я уже в поле.

— А.

Она пересчитала пачку заново, потому что сбилась.

— Ну ладно. Иди, мне закрывать.

Домой я пришёл в восьмом часу.

Мать была уже дома и чинила подойник — у него отскочила ручка, и она приладила её проволокой, накрепко, потому что сдавать в мастерскую подойник из-за ручки — это же смешно.

— Дождь-то. Хороший.

— Хороший.

— Теперь трава попрёт.

— Попрёт.

— Косить-то когда?

— С пятницы.

Она отложила подойник.

— Тётя Нюра приходила.

— Опять?

— Что «опять». Второй раз всего.

— Мам.

— Что «мам»? — Мать посмотрела на меня спокойно. — Мы про варенье говорили.

— Про варенье, ага.

— Про варенье, — подтвердила она и убрала подойник в сени.

Я лёг рано.

Лежал и думал про то, что послезавтра выгонять косилки, что на второй нож я так и не поставил четыре сегмента, и что этот дурак ещё и правда полезет проверять нефтехозяйство.

Потом подумал, что через сорок лет всё это будет называться не «техника безопасности», а «охрана труда», и что будет отдельная профессия, отдельный институт, отдельные фирмы, которые за деньги пишут вот такие бумаги, и всё это будет ровно для того же самого, только красивее.

На этом я заснул.

Первого июля я проснулся в половине четвёртого, за пятнадцать минут до будильника, и это был единственный день в году, когда я это делал добровольно.

Косить выезжают рано.

Не потому, что кто-то велел, а потому, что по росе трава режется вдвое легче: она стоит упругая, полная воды, и нож идёт по ней с тем особенным звуком, ради которого, честно говоря, половина этой работы и делается.

Мать уже гремела в сенях.

— Ты хоть поел?

— Ем.

— Ты не «ем», ты поел или нет?

Я поел. Я съел столько, сколько шестидесятивосьмилетний человек не съедает за двое суток, и всё равно взял с собой узелок, потому что до обеда было восемь часов.

Вышел я в полпятого, в темноте, которая уже не темнота, а такое серое, прозрачное, с птицами.

Роса лежала так, что штаны у меня промокли до колен за первые двести метров.

У мастерской стоял ГАЗ-53 Прохорова, и вокруг него собирались бабы.

Баб набралось человек восемнадцать: доярки после дойки, конторские, две продавщицы, повариха и просто те, кого выгнали на покос по разнарядке. Они стояли с граблями, с вилами, с узелками, в платках, повязанных до бровей, и переговаривались тем ранним голосом, каким говорят до восхода.

Прохоров опустил задний борт.

В кузове стояли скамейки.

Две скамейки, из бруса, приваренные к дугам по бортам, свежие, с некрашеным деревом, и от сварки ещё шёл запах.

Бабы остановились.

— Это чего?

— Сидеть, — отозвался Прохоров.

— А раньше как сидели?

— А раньше на полу сидели.

— Ну и хорошо сидели.

— Хорошо, — согласился Прохоров. — Теперь будете лучше.

Они полезли в кузов, устроились и всю дорогу обсуждали скамейки: удобно ли, не занозисто ли, надо ли подложить мешок и зачем это вообще сделали именно сейчас, если двадцать лет не делали.

Про Веника не догадался никто.

Даже я узнал только через неделю, случайно, от Сомова: тот две бумажки из ганинской тетрадки взял, поворчал и молча отдал Мещерякову, а Мещеряков за вечер приварил.

Про борт, кстати, тоже сделали. Запор поставили.

Косить пошли четыре косилки.

Я работал на своём ДТ, только не с плугом и не с культиватором, а с граблями — тракторными, ГВК, шестиметровыми, — и работа моя начиналась не сегодня, а завтра, когда подсохнет валок. А сегодня я утром помог с косилками, а потом меня определили на подвозку, и я до обеда возил воду, солярку и людей.

Луга у нас за речкой, в пойме.

Это и есть самое лучшее, что есть в наших местах: километра четыре ровного, с редкими кустами тальника, с озерцами-старицами, и трава там по грудь, и в ней всё вперемешку — пырей, вика, донник, — и когда её кладут, запах поднимается такой, что первые полчаса ходишь пьяный.

К девяти солнце встало по-настоящему.

К одиннадцати началась жара, и с жарой пришли оводы.

Овод у нас в пойме особенный: здоровый, серый, бесшумный и совершенно бесстрашный. Он садится на спину между лопаток, куда рука не достаёт, и вцепляется так, что через рубаху не помогает.

Бабы гребли и матерились на оводов.

Мишка воевал с ними лично.

Он снял рубаху, обвязал голову полотенцем и ходил с веткой, и каждые две минуты кого-нибудь бил — себя, соседа, воздух, — и сообщал результат.

— Двенадцатый!

— Мишк, ты считаешь, что ли?

— А то. У меня рекорд с прошлого года — сорок один за смену.

— Врёшь.

— Сорок один, — стоял на своём Мишка. — И это без тех, которые улетели.

Бабы шли за граблями цепью.

Работа у них была такая: подгребать огрехи, обкашивать кусты и вершинки, куда косилка не влезает, и сгребать вручную то, что осталось по кромке. Восемнадцать человек растягивались метров на двести и шли ровно, и со стороны это выглядело красиво, а вблизи — это восемь часов с деревянными граблями на жаре.

Часа в одиннадцать они запели.

Пела сначала одна, потом три, потом почти все. Пели не для кого-то и не потому, что весело, а потому что так легче идти: под песню рука сама попадает в такт, и время сокращается.

Мужики на косилках их не слышали из-за моторов.

Я слышал, потому что возил воду и как раз стоял с флягой у кустов.

Веника поставили подгребать.

Это самая простая работа на покосе и самая нудная: идёшь за граблями и подгребаешь то, что осталось, деревянными граблями, восемь часов подряд.

Он пришёл в кирзачах, в брюках и в белой рубашке с закатанными рукавами, и его сразу отправили к бабам, и бабы его приняли, потому что бабы принимают всех, кто молчит и работает.

Работал он ровно и медленно.

К обеду у него на обеих ладонях сошла кожа — между большим и указательным, где черенок ходит.

Он никому ничего не говорил.

Заметила Прохорова, отобрала у него грабли, посмотрела на руки и молча дала свои рукавицы, старые, с дырой на большом пальце.

— Спасибо. — Ганин надел. — А почему у вас с собой две пары?

— А потому что одну всегда кому-нибудь отдам.

Он подумал и полез в карман за тетрадкой.

— Ты чего пишешь?

— Что рукавиц не выдают.

— Батюшки. — Прохорова сплюнула. — Их с семидесятого не выдают.

— Вот я и пишу.

Санька Кузнецов вышел работать на второй день.

По документам его уволили двадцать шестого мая, а приехал он одиннадцатого июня, и куда делись две недели, у нас спрашивать не принято. Отгулял он три недели, и дальше ему стало нечего делать: к дояркам ходить рано, в город ехать пока не собирался, а сидеть дома, когда полсела в поле, у нас не принято даже в отпуске.

Он пришёл на стан утром, в старой отцовской рубахе, и сказал Лобанову, что хочет на волокушу.

Лобанов посмотрел в тетрадь.

— Оформлять будем?

— Оформляй.

И всё.

К обеду он работал третий час и работал хорошо, спокойно, без надрыва, и его никто не трогал, и он никого.

Обедали в час, у речки, в тени.

Привезли в бидонах суп с бараниной, кашу, хлеб, зелёный лук пучками, огурцы и три фляги молока, холодного, из погреба.

Я съел две миски супа, полторы каши, шесть кусков хлеба и выпил кружки четыре молока.

Потом лёг на спину прямо в скошенное и минут десять смотрел в небо.

Вот в такие минуты я и понимал, зачем всё это.

Мне двадцать три года. У меня ничего не болит. Я восемь часов работал на жаре и, полежав десять минут, готов работать ещё восемь. Спина у меня чистая, ноги держат, зубы все свои, и сегодня вечером я лягу и засну за минуту, а завтра встану и не вспомню, что вчера что-то делал.

В той жизни последний раз я косил в пятьдесят два года, на даче, литовкой, соток пять, и потом три дня не мог разогнуться, и жена ругалась.