— Меня писать?

— Тебя.

— Я же…

— Ты заметил, — сказал Бережной. — Я не заметил. Я тут второй день хожу и не заметил, а ты заметил, потому что стоял и считал шаги, пока я разговаривал.

Он дописал и повернул книжку ко мне.

— Товарищ капитан, вам это нужно?

— Нужно.

— Куда вы это денете?

Я подумал.

— Пока никуда. У меня для этого нет графы. У вас, судя по всему, тоже.

— У меня графы нет, — сказал Бережной. — У меня есть книжка. Книжка разрешения не спрашивает.

— А если спросят, по какому праву вы это пишете?

— Скажу: по своему. Книжка моя, поле пока моё, и за стоянки отвечать мне.

Он приписал внизу ещё две строки и прочитал вслух:

— «Действует, пока подъезд один. Проверить, когда появится второй, — тогда вычеркнуть». — Он закрыл книжку. — Вот и всё. Вычеркну — и не жалко.

— А если не появится второй?

— Тогда не вычеркну.

Младший всё стоял.

— Иди, — сказал ему Бережной. — И вот что: пока подъезд один, ты у меня будешь смотреть за проходом. Не командовать. Смотреть и говорить дежурному, когда через полосу идти нельзя.

— А меня послушают?

— Тебя не послушают, — сказал Бережной. — Дежурного послушают. Ты ему говоришь, он решает. Это разные работы, и обе нужны.

Дежурного нашли тут же и объяснили ему. Дежурный выслушал и спросил одно:

— А кто мне скажет, что бензовоз пошёл?

— Он и скажет, — Бережной кивнул на младшего.

— А если я его не увижу?

— Тогда встанешь так, чтобы видеть. Или он встанет так, чтобы ты видел. Договоритесь сами, я в это не полезу.

Они посмотрели друг на друга. Дежурный встал ближе к краю полосы, а младший отошёл к подъезду.

Ушли оба.

— Он вам про шаги правду сказал? — спросил я.

— Не знаю. Проверю сам, с часами. Если он ошибся вдвое, я это перепишу и ему скажу. — Бережной сунул книжку обратно. — Только он не ошибся. По шагам такие вещи считают точнее, чем на глаз, а на глаз тут никто и не считает: тут просто не смотрят.

Мы с Бережным постояли ещё немного у края поля. Отсюда было видно всё сразу: машины по краю, размеченные колышками стоянки, единственный подъезд с той стороны, где твёрдо, и полосу, которая лежала поперёк всего этого, как лежит вещь, вокруг которой строят дом.

— Вы в январе с чего начинали? — спросил Бережной.

— С одной строки в чужой подшивке.

— И как?

— Плохо, — сказал я. — Медленно.

— У нас тут всё медленно, — сказал он. — Зато у нас тут всё тяжёлое. Тяжёлое хотя бы не улетает.

К исходу второго мастерские ещё шли своим ходом, а связь не поставили.

Поле оставалось полем, на котором стояли самолёты, и все, кто на нём был, работали ровно так, будто это уже аэродром, — потому что иначе работать было нельзя.

А колышки по границе стоянок забивали ночью, кувалдой, по очереди, и звук шёл далеко, потому что поле было пустое и ровное.

Десятого июля меня вызвали в штаб к семи утра, и я приехал к без четверти, потому что дорога была короткая, а я в последнее время стал приезжать раньше.

В комнате было прохладно — единственный час в сутках, когда там было прохладно. Окно держали открытым, и с улицы шёл запах политой пыли: двор поливали из ведра, чтобы не поднималась.

В коридоре с семи ходили быстрее обычного. Дважды мимо меня пронесли машинку — сначала в одну сторону, потом обратно, — и оба раза несли вдвоём и оба раза ругались на порог. У дверей стояли двое и ждали: один по очереди поджимал ноги, другой тёр ладонью стену у плеча.

Старший инспектор сидел уже с бумагами.

— Сегодня утверждается план взаимодействия, — сказал он. — Наша армия и третья гвардейская танковая. Это всё, что вы про него узнаете, и запоминать вам тут нечего, потому что больше я не скажу.

— Понял.

— Ваша часть маленькая и в плане её нет. Ваша часть — то, чем вы занимаетесь с января.

— Потеря ведущего.

— И то, что рядом с ней. Когда группа переходит под наведение с земли, кто в этот момент за неё отвечает и с какой минуты.

— Это внутри плана?

— Это условие, на котором план держится, — сказал он. — План говорит: в такое-то время такие-то переходят на наведение. Меня интересует, что в эту минуту происходит с людьми, а не с бумагой.

— Смотреть где?

— На площадке. Возьмёте ту же группу, которую смотрели.

Он придвинул мне лист, на котором было написано три строки, и все три были про то, чего мне нельзя.

— Читайте.

— «Маршрутов не касаться. Состава не касаться. Времени удара не касаться».

— И четвёртое, устно: под планом вы ничего не подписываете. Ни под каким его куском. Даже если вам дадут и попросят.

— Мне не дадут.

— Дадут, — сказал он. — Сегодня все будут заняты, и рано или поздно кто-нибудь сунет вам бумагу и скажет: распишитесь, что ознакомлены. Не расписывайтесь. Ищите меня.

— А если вас не найду?

— Значит, не распишетесь.

За стеной начали печатать, и печатали в две машинки, вразнобой. По этому звуку в штабе узнают, какой будет день: одна машинка — работа, две — срок.

— Сколько у меня на площадке?

— День.

— Один?

— Один. Завтра вас там не будет: завтра там будет не до вас.

Он посмотрел на часы и встал.

— А если попросят посмотреть и сказать, что я думаю?

— Смотрите и говорите. Думать вам никто не запрещал. Подписывать — нет.

— Разница только в подписи?

— Разница в том, кто отвечает, — сказал он. — Пока подписывает другой, отвечает другой. Как только вы распишетесь хоть где-нибудь, вы окажетесь внутри, а внутрь вас сегодня не пускают.

— За что?

— Не за что, а почему. Потому что ваше дело у майора Ратникова ещё не кончено. Он не торопится, и он прав, что не торопится, но вам от этого не легче.

— Он что-нибудь нашёл?

— Он мне не докладывает, — сказал старший инспектор. — И вам не будет. Спросите у него сами, если хватит духу.

— Спрошу.

— И вот что. Вы за полгода привыкли, что вам мешают. Сегодня вам никто мешать не будет: всем не до вас. Это хуже.

— Почему хуже?

— Потому что когда мешают, ты знаешь, где граница. А когда не мешают, её приходится держать самому.

На площадку я приехал к десяти.

Площадка была та самая, которую в начале месяца размечали колышками. За неделю она стала аэродромом: связь стояла, мастерские стояли, и даже подъезд оставался один, зато у подъезда теперь всегда кто-нибудь торчал и смотрел на полосу.

Бережной встретил меня у крайней стоянки, в том же промасленном кителе.

— Живой?

— Живой.

— А у нас тут теперь порядок, — сказал он. — Три дня как. Радуемся.

По дороге к стоянкам меня остановил офицер с планшетом. Он был мне незнаком и торопился так, что говорил на выдохе.

— Товарищ капитан, вы из управления?

— Из управления.

— Распишитесь, что ознакомлены.

Он уже открывал планшет.

— Не распишусь.

— Почему?

— Мне нельзя.

Он посмотрел на мои погоны, потом на моё лицо и закрыл планшет резче, чем открыл.

— А кому можно?

— Найдите старшего инспектора. Он сегодня где-то здесь.

— Мне некогда его искать.

— Мне тоже, — сказал я. — И всё-таки.

Он ушёл, недовольный, и был в своём праве: ему нужна была подпись, а не мои соображения.

Мельника я увидел раньше, чем узнал, кто он. Он сидел на корточках возле машины, рядом с чужим шлемофоном, и держал в руках ларингофон так, как держат вещь, которую собираются вернуть в целости.

— Это кто?

— Мельник. Младший лейтенант. — Бережной поморщился. — Хороший. Только с ним разговаривать надо запасшись временем.

Из-за машины вышел третий — тот, чей был шлемофон.

— Ты чего мой берёшь?

— Проверяю.

— Он исправный.

— Я знаю. Я его уже проверил.

— Тогда отдай.

— Отдам.

— Когда?

— Когда пойму, почему тебя не слышали.