— А потом опять до следующего раза.

Никто не ругался. Ругаться было не на что: машина шла с зимы и должна была дойти.

На третьей остановке к нам подошёл человек в промасленном кителе с капитанскими погонами и спросил, кто тут из управления армии.

— Я.

— Бережной. Инженер-капитан. — Он подал руку. — Вам в кузове не жарко?

— Жарко.

— Пересядьте ко мне. У меня не прохладнее, зато я разговариваю.

Разговаривал он действительно всю дорогу.

— Вы, товарищ капитан, приехали смотреть, как мы возим железо, — сказал он. — Я вам сразу скажу: смотреть тут не на что. Всё интересное начинается на месте.

— А в дороге?

— А в дороге у нас одна интересная вещь: мы едем не все вместе. Люди едут отдельно, горючее отдельно, мастерские отдельно, связь вообще как получится. Вы это увидите на месте — и увидите не сразу, а по очереди, как оно приходит.

— Почему отдельно?

— Потому что вместе не влезает ни в одну дорогу, — сказал Бережной. — И потому что везут разные люди по разным бумагам. Это, между прочим, не глупость. Это единственный способ хоть что-то довезти.

— А вы почему со мной поехали, а не вперёд? — спросил я его к вечеру. — Вам же на месте нужнее.

— Мне на месте нужнее, — согласился Бережной. — Только на месте без этой колонны делать нечего. Я лучше поеду с ней и буду знать, что где лежит, чем приеду раньше и три дня буду спрашивать.

— Это ваш порядок или общий?

— Это мой. Общего на такие вещи нет.

Заночевали в поле.

Машины поставили не в ряд, а вразброс, и это было первое за день, что сделали не по привычке.

Ужинали холодным. Кто-то нашёл воду, кто-то нашёл, где умыться, и оба нашли не там, где искали все остальные.

Бережной лёг под своей машиной и заснул за минуту. Я лежал в кузове и слушал, как в темноте всё ещё возятся с шестой.

— Она тебя переживёт, — сказали ему от соседней.

— Она меня довезёт, — ответил он, не разгибаясь.

Ночью прошёл дождь, короткий и тёплый, и к утру от него не осталось ничего, кроме того, что пыль первые полчаса не поднималась.

Первого июля к полудню приехали.

Поле было готово раньше нас. Его выбрали и укатали чужие руки — те, кто шёл впереди, — и оно лежало ровное, длинное, с наезженным следом посередине.

Лётная часть уже перелетела. Машины стояли по краю, и возле них ходили люди, и людей было мало.

— Ну вот, — сказал Бережной, вылезая. — Смотрите. Это ещё не аэродром.

— А что это?

— Это поле, на котором стоят самолёты. Разница есть, и мы её сейчас с вами пройдём ногами.

Мы пошли.

— Сколько у вас людей на машину?

— Меньше, чем надо.

— А надо сколько?

— Больше, чем есть.

— Вы мне так весь день будете отвечать?

— Я вам так весь день отвечаю правду, — сказал Бережной. — Точные числа я вам дам вечером, из своих листов, и с ними дам, за какое число они и кто считал. Раньше вечера я вам их не дам, потому что сейчас соврал бы.

— Договорились.

— Обслуживание, — сказал он и показал на людей у машин. — Часть тут. Часть в дороге. Тех, кто тут, хватает на то, чтобы машины не портились. На то, чтобы они летали каждый день, — не хватает.

— Сколько ждать?

— Сегодня к ночи, если у них не рассыплется мост.

Он свернул к дальнему краю.

— Горючее. Вот тут будет. Здесь ровно, и подъезд с той стороны. Горючего нет.

— Совсем?

— Есть остаток, который привезли лётчики на себе. Его хватит на то, чтобы взлететь и сесть. Один раз.

— Заявка подана?

— Заявка подана, — сказал Бережной с удовольствием, — ещё позавчера. Заявка — прекрасная вещь. Её можно подать хоть сейчас, и она сразу становится документом. А бензин остаётся там, где стоял.

— Мастерские?

— Мастерские идут своим ходом и идут медленно: мастерская — машина тяжёлая, а внутри всё, что нельзя трясти. Раньше третьего их не будет.

— И до третьего?

— И до третьего всё, что сломается, будет стоять и ждать. Или чиниться руками, тем, что есть в кармане.

— А если серьёзное?

— А если серьёзное, будет стоять до мастерской. Вот это и есть поле без мастерской: место, где всякая поломка становится длинной.

— Связь.

Он остановился.

— Связь — это отдельный разговор. Связь у нас будет тогда, когда приедут те, кто её ставит, и когда им дадут, чем её питать. Одно без другого не работает. У меня один раз стояло всё оборудование, вся команда, и три дня они смотрели на него, как на памятник.

Он повернулся ко мне.

— Вот вам ваша готовность. Машины стоят. Люди есть. Поле есть. И работать нельзя.

— А если прикажут?

— Если прикажут, они один раз слетают, — сказал Бережной. — А потом сядут и встанут. И это будет уже не мой вопрос, а того, кто прикажет.

— У вас это где-нибудь написано? — спросил я. — Что поле ещё не аэродром?

— Написано, что район перемещается и что часть перебазирована. Это правда, и это всё.

— А про звенья?

— Про звенья написано у меня в книжке, — сказал Бережной. — И ещё в голове у трёх человек. Больше нигде.

Я всё это записал.

— Вы записываете? — спросил он.

— Записываю.

— Хорошо. Только вы одного не записывайте.

— Чего?

— Что мы тут плохие. Мы тут не плохие. Мы тут третьи в очереди на любую дорогу — и правильно, что третьи, потому что первыми должны идти те, кто стреляет.

Обслуживание пришло ночью первого, как Бережной и говорил.

Второго с утра развёртывались.

Развёртывание — это слово, за которым стоит очень много ходьбы. Люди ходили по полю с колышками, с верёвкой, с лопатами, размечали, спорили, перемеряли шагами и опять спорили. К обеду обозначили стоянки, к вечеру — подъезды.

Спорили в основном об одном: где кончается стоянка и где начинается проезд. Один говорил, что так не встанет, другой — что встанет, если развернуть иначе. Развернули иначе. Встало.

Я ходил за Бережным, и Бережной ходил много.

— Стоянки тут, — говорил он. — Подъезд отсюда. Заправка вон там, когда приедет.

— Почему подъезд оттуда?

— Потому что с той стороны твёрдо и потому что там уже есть дорога. Делать вторую дорогу нам нечем.

Тогда и подошёл младший.

Он подошёл не к нам, а к Бережному, и подошёл боком, как подходят, когда не уверены, что имеют право.

— Товарищ инженер-капитан. Разрешите.

— Ну.

— Тут получается, что от подъезда до стоянок надо через полосу.

Бережной посмотрел на него, потом на поле. Подошвой продавил край наезженного следа.

— И?

— И машина, которая пойдёт с бензином, каждый раз будет пересекать полосу.

— Ну и что? Пересечёт и пересечёт.

— Она медленная, — сказал младший. — Она пойдёт по мягкому, потому что там след, и пойдёт долго. Пока она идёт, полоса занята. А если в это время кто-нибудь садится…

Он не договорил и посмотрел в землю.

— Кто-нибудь садится, — повторил Бережной.

— Ну да.

— Ты откуда взял?

— Я не взял. Я вчера смотрел, как он шёл, — тот, который воду привозил. Он шёл через полосу минуты полторы. Я посчитал по шагам, пока стоял.

Бережной помолчал.

— По шагам, — сказал он. — Хорошо, что по шагам, а не на глаз.

Он походил взад-вперёд.

— Сделать второй подъезд мы не можем, — сказал он наконец. — Я тебе честно говорю: нечем, некем и некогда. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— То есть твоё замечание не отменяется тем, что мы его не выполним.

— Не отменяется.

— Правильно.

Он достал из планшета рабочую книжку — толстую, в клеёнке, с загнутыми углами, — и открыл её на чистом.

— Диктуй.

Младший растерялся.

— Как диктовать?

— Словами. Как мне сказал.

Он продиктовал, путаясь и повторяясь. Бережной писал не всё, а то, что можно было проверить: что подъезд один, что он идёт через полосу, что тяжёлая машина проходит его не быстро и что во время прохода полоса занята.

— Число, — сказал Бережной. — И кто заметил.