Король медленно поднял взгляд на окно, за которым в серых сумерках кружили хлопья мокрого пепла и снега.

— Хорошо, — едва слышно произнес Георг II, и голос его прозвучал надтреснуто, как разбитый церковный колокол. — Готовьте приказ, Пелэм. Да поможет нам Бог миновать французов… и эти проклятые шведские штыки.

*["1] Королева Каролина в реальной истории умерла в 1737 году. Здесь — жива, благодаря распространению альвийской медицины и лекарств.

11

План тайного побега в Портсмут, суливший спасение ганноверской династии, рассыпался в прах ещё до того, как первая упряжка успела миновать заставу у Кенсингтона.

Зима 1744 года словно задалась целью доказать британскому монарху, что сам остров отторгает чужеземцев, сидевших на троне в Сент-Джеймсе три десятилетия. Тракты на юг не просто раскисли от оттепели. Они ещё и оказались наглухо перекрыты бунтом. В Суррее и Сассексе сотни беглых матросов, дезертиров и вооружённых дубинами фермеров, доведённых до исступления реквизициями и слухами о надвигающемся голоде, перекапывали дороги рвами, валили вековые вязы поперек трактов и грабили любой экипаж, заподозренный в принадлежности к королевскому двору или лондонскому купечеству.

Когда авангард из сорока конных ганноверских гвардейцев, сопровождавший две неприметные дорожные кареты с младшими принцессами, попытался пробиться через Кингстон к южному шоссе, их встретил не испуганный сброд, а плотный залп из охотничьих штуцеров и самопалов из-за каменных оград. Кареты повернули назад; одна из лошадей принцессы Марии была убита наповал, а перепуганных августейших девиц в слезах вернули во дворец.

А с запада и с моря пришли вести, обратившие надежду на бегство в полнейшее безумие.

Ла-Манш кипел войной. Французская эскадра графа де Рошшуара в шестнадцать вымпелов, воспользовавшись тем, что адмирал Норрис зализывал раны в Торбее после жестокого шторма, крейсировала прямо в виду острова Уайт. Корсары из Дюнкерка и Сен-Мало нагло шныряли у самого входа в Портсмутскую гавань, перехватывая любые плавсредства; королевские линейные корабли «Ройял Соверен» и «Принц Георг» оказались намертво заперты на рейде, не смея даже поднять паруса без риска нарваться на превосходящие силы французов. Путь морем был заколочен железными засовами.

Хуже того — земля под ногами британской короны начала уходить с такой скоростью, словно остров поразило великое землетрясение.

Забурлил Уэльс. Горнозаводские рабочие и валлийские сквайры, среди которых веками тлела глухая, неистребимая ненависть к лондонским сборщикам податей и ганноверским выскочкам, подняли чёрно-золотые флаги древних князей. В Кардиффе ополчение взбунтовалось, перебило констеблей и разорило склады королевских акцизов. Валлийцы, хоть и не были поголовно папистами, помнили предания о древних королях острова и жадно внимали вестям с севера: если шведы возвращают Шотландию шотландцам, почему другие кельты должны умирать за немецкого Георга?

И тут удар в спину королю нанесла Ирландия. Впрочем, это как раз было ожидаемо. Она не просто вспыхнула — она буквально взорвалась. Зелёный остров Эрин, обескровленный карательными законами и нищетой, помнивший своих сыновей и дочерей, проданных англосаксами в рабство на Карибах, сбросил с себя оцепенение за считанные дни. Дублинский замок оказался в осаде; гарнизоны в Корке, Уотерфорде и Лимерике были блокированы в казармах разъярёнными толпами. И это был не слепой крестьянский бунт с вилами и косами. В руках ирландских повстанцев, назвавшихся тайным братством фениев, откуда-то взялось оружие. Много оружия.

Приставленные лондонские чиновники с ужасом доносили о сотнях добротных фузей с тульскими, олонецкими и сестрорецкими клеймами на замочных досках, об отличных шведских штыках и бочонках с пушечным порохом, на которых сквозь наскоро намазанную смолу проступали то двуглавые орлы, то три короны. Уже не первый год некие таинственные «благодетели» из Европы — то под видом французских контрабандистов, скупавших овечью шерсть, то на быстрых генуэзских шнявах, то через испанских и португальских монахов — исправно подпитывали католическое подполье золотом, свинцом и железом. А в последние два года, пока Петербург методично отстраивал балтийские и черноморские верфи, оружейные караваны потекли в потаённые бухты Коннахта и Манстера сплошным потоком. Ирландия встала во весь рост, ощетинившись оружием, и лорду-лейтенанту в Дублине оставалось лишь молиться, чтобы мятежники не сожгли его заживо в цитадели.

А тут ещё и слухи, будто в Ирландии кто-то где-то видел полумифических сидов. Не такие уж и фантастические, надо признать: в России-то этот «народ холмов» как раз и обосновался. Наверняка зловредные остроухие обретаются среди тех контрабандистов, которые таскают оружие ирландцам. Даже легендарные сиды были неприятными ребятами, а уж настоящие…

В итоге Георг II оказался загнан в угол, как волк, на пятачке между Темзой и Гайд-парком. Дворец Сент-Джеймс пропах гарью недавних пожаров, лакеи почти открыто тащили серебро, министры испуганно шептались по углам, а с севера неумолимо накатывал железный вал.

Барон Врангель пересёк рубежи Мидлендса.

Оставив гарнизоны в Йорке и Ньюкасле, шведский генерал вёл армию прямо к сердцу Англии. Десять тысяч шотландских горцев, опьянённых первыми триумфами и одетых в захваченные армейские красные кафтаны, шли на острие клина, а за ними, мерно и грозно, громыхали по промёрзшим колеям синие колонны даларнских, упландских и вестергётландских каролинеров. Полковые трёхфунтовки на полозьях не отставали от пехоты; обозы ломились от зерна и солонины. Передовые конные разъезды шведов уже заметили в графстве Ноттингемшир. До Лондона оставалось менее ста миль прямой дороги.

И вот в этот миг, когда в столичных церквях священники уже начали шепотом заменять в ектениях имя короля Георга на осторожные моления «о мире и спасении державы», столицу разорвала весть, казавшаяся сущим чудом господним.

Камберленд высадился.

Любимый сын короля, двадцатидвухлетний Уильям Август, герцог Камберлендский, проявил в этот критический час ту самую звериную, фанатичную энергию, которая заставляла трепетать его врагов во Фландрии. Получив отчаянный приказ отца, он не стал дожидаться сбора всей британской армии и подхода голландских союзников. Погрузив на восемь десятков наскоро зафрахтованных в Остенде и Антверпене коггов и рыболовных шняв свои лучшие, самые обстрелянные батальоны, он вышел в штормовое море, презрев любые угрозы французских каперов.

Буря разбила три транспорта, унесла жизни полусотни гренадер, но шесть тысяч железных британских ветеранов — цвет английской пехоты, познавший порох Фонтенуа и Деттингена, батальоны 1-го пешего гвардейского полка, верные престолу шотландские фузилеры, безжалостные солдаты Блая и Семпилла — ступили на твердую землю в устье реки Озур близ Кингс-Линна в Норфолке.

Это была не паникующая лондонская милиция. Это были профессиональные убийцы в красных мундирах, привыкшие держать строй под ураганным огнем французских батарей, вооружённые до зубов, злые от морской качки и ведомые полководцем, не знавшим слова «пощада».

— Я утоплю этот бунт в их собственной шотландской грязи, — бросил Камберленд коменданту порта, вскакивая в седло. — А шведских голодранцев вздёрну на осинах близ Нортгемптона!

Герцог двинул свои полки на запад, стремясь перерезать Великий Северный тракт и соединиться с остатками милиционных сил, дабы встать непреодолимой стеной между шведами и Лондоном.

Врангель узнал о высадке Камберленда сутки спустя от конных разъездов.

Другой генерал на месте барона заколебался бы, повернул назад, попытался бы закрепиться за рекой Трент или укрыться за стенами Йорка. Но Карл Хенрик Врангель был вскормлен суровой наукой Карла XII. «Gå-på!» — «Вперёд, на них!» — гласил неписаный устав каролинеров. Отступать в мерзлую зимнюю пустошь значило потерять инициативу, растратить доверие горцев и дать англичанам собраться с силами.