— Помню.

— Ну вот.

Он бросил папиросу и растёр её сапогом.

— Я на тебя не сержусь. Ты тут ни при чём. Это очкарик.

Я стоял и молчал.

Молчал я потому, что сказать «это я» было бы длинно и невероятно, и потому, что он всё равно бы не поверил, и потому, что формально он был прав: писал не я.

— Ты его прикрывать будешь? — спросил Кузьмин.

Я подумал.

— Буду, — сказал я.

Кузьмин кивнул.

— Ну и правильно. Он же не со зла. Он же просто дурак.

И уехал.

Веник в тот вечер был в клубе.

У них была репетиция: смотр в феврале, а разучивать надо с сентября, потому что мужики после уборки соображают плохо.

Я зашёл и постоял в дверях.

Их было тринадцать. Дробот держал низ. Нина сидела за пианино и делала им замечания по одному, и они кивали, и Прохоров опять стоял, как в строю.

Ганин пел в третьем ряду.

Пел он плохо — у него не было ни слуха, ни голоса, — но он ходил на каждую репетицию с июля, потому что жена, и потому что записался, а раз записался, то ходи.

Он меня увидел и обрадовался.

— Пётр Сергеевич!

— Стой пой.

— Нет, я хотел сказать. Из района ответили. Назначена проверка на двадцатое.

— Знаю.

— Откуда?

— Знаю, Эдуард.

Он поправил очки.

— Вы, по-моему, недовольны.

— Я доволен.

— Вы говорите одно, а лицо у вас другое.

Я посмотрел на него.

За этим человеком в июне закрыли вопрос на правлении, потому что я встал и назвал две даты. Он этого не забыл ни на минуту и с тех пор приходил ко мне со всем подряд, и в этом была вся история: он ходил ко мне, потому что за него один раз встали.

— Эдуард. Ты в акте написал «системный характер».

— Написал.

— Откуда ты взял эти слова?

Он посмотрел на меня с искренним недоумением.

— От вас, — сказал Ганин. — Вы сами так сформулировали. Мне очень понравилось, как точно.

Нина в это время постучала карандашом по крышке.

— Эдуард Вениаминович! Третий ряд!

И он побежал на место.

Пятнадцатого распогодилось.

Ветер зашёл на юго-запад, за ночь подсушило, и с шестнадцатого мы взяли четыре дня подряд — по триста двадцать, по триста сорок гектаров, — и к двадцатому вышли на три тысячи четыреста.

Оставалось тысяча сто.

За эти четыре дня я вылезал из кабины только чтобы отлить и разгрузиться.

Правая рука к вечеру переставала разжиматься, и я её разжимал левой. Спина не болела — она перестала болеть где-то к десятому и вместо этого просто перестала чувствоваться, что, как я знал из первой жизни, гораздо хуже. Уши были забиты пылью и я стал переспрашивать.

Мать в те дни меня почти не видела.

Она оставляла на печке, я приходил в одиннадцать и ел в темноте, чтоб её не будить, а она всё равно не спала и лежала за занавеской молча.

Ели мы в эти дни прямо в кабинах, потому что обедать некогда: подъезжала бабка Настя с бидоном, ты глушил на пять минут, брал миску, ставил на колено и ел, глядя вперёд.

Спали по четыре часа.

На шестой день я перестал чувствовать вкус еды — не пропал аппетит, а именно пропал вкус, и я ел кашу и суп совершенно одинаково и одинаково много.

Двадцатого утром Лобанов объявил на разводе, что после обеда будет комиссия.

Комиссия районного штаба уборки — вещь ежегодная и не страшная.

Ездят они по хозяйствам с середины сентября, смотрят ход, считают отставание, ругаются, обедают и уезжают. Никого за это не снимали ни разу на моей памяти.

Опасны они другим.

Опасны они тем, что на два-три часа останавливают работу: пока их встретят, пока проведут, пока покажут, пока накормят — потеряно полдня, а полдня в сентябре стоит сто гектаров.

Поэтому готовились всерьёз.

Ток вымели. Весовую побелили ещё в августе. На стану вымыли вагончик, прибрали, вынесли всё лишнее и повесили полотенце.

Готовились с восьми утра, и это само по себе было представление.

Пыжов приехал первым и сразу начал вешать.

Он привёз из конторы два плаката, кумачовую полосу с надписью «ХЛЕБ — ВСЕМУ ГОЛОВА» и «Молнию» — лист ватмана, на котором крупно от руки было написано, что механизатор Дудник Н. И. намолотил за смену семьсот сорок центнеров.

«Молнию» он прибил к весовой.

— Гена, у Дудника вчера четыреста двадцать.

— А тут написано семьсот сорок.

— Так это неправда.

— Это не неправда, — обиделся Пыжов. — Это лучший показатель за сезон. От девятого числа.

— Так девятого и напиши.

Пыжов посмотрел на «Молнию», подумал и не стал переписывать, потому что ватмана больше не было.

Сомов в это время гонял всех с матом.

Он с матом заставил убрать от мастерской два негодных двигателя, которые лежали там с семьдесят восьмого года и успели врасти в землю. Их выкапывали ломом и оттаскивали трактором за угол, и там они лежат, я думаю, до сих пор.

К одиннадцати я приехал на стан за бочкой и увидел, что мужики чем-то заняты.

Занимались они переносом.

Прохоров и Гнидин выносили из вагончика ящик, и по тому, как они его несли — вдвоём, на весу, и с большой аккуратностью, — было ясно, что в ящике не запчасти.

— Мужики.

— А.

— Это что?

Они поставили ящик.

— Это, Петя, — Прохоров вытер руки, — тебя не касается.

— Меня не касается то, что стоит на моём стану?

— Тем более не касается.

Я подошёл и посмотрел.

В ящике, обложенный ветошью, лежал аппарат: сорокалитровый бидон с приваренным штуцером, медный змеевик, кусок шланга и трёхлитровая банка.

Я его узнал, потому что этот аппарат в нашем селе знает каждый.

Он кочует по дворам с семидесятых годов, живёт то у одних, то у других, и в разное время принадлежал, по слухам, человекам двенадцати, а сейчас, по-видимому, никому.

В семьдесят шестом его один раз изъяли.

Изымал участковый Ремизов, по сигналу, и составил протокол, и увёз аппарат в райотдел, и через полгода точно такой же — или, как утверждали знающие люди, тот же самый — объявился у Дудников в бане.

С тех пор его не трогали.

Ремизов о его существовании прекрасно знает и знает даже, у кого он в данный момент, и не трогает, потому что трогать надо тогда, когда гонят на продажу, а у нас гонят на свадьбы, поминки и Октябрьские.

— Вы что, в уборку?

— Мы не пьём, — обиделся Гнидин.

— А это тогда что?

— Это на потом.

— На какое потом?

Прохоров с Гнидиным переглянулись.

— Ну на твоё.

Гнали они с конца августа.

Гнали на стану, ночами, между сменами, из сахара, который скидывались покупать в сельпо у Людки, — и Людка, разумеется, знала, за что берут пятикилограммовыми мешками, и продавала, и молчала.

Выгнали, по их словам, литров двадцать.

Держали в двух флягах, закопанных за вагончиком, а сам аппарат стоял в вагончике под нарами, потому что таскать его туда-сюда лень.

Всё это делалось для моей свадьбы.

Мне про это не говорили, потому что не полагается: жениху про такое узнавать не надо, ему потом наливают.

Я стоял и смотрел на этот ящик, и у меня внутри было очень нехорошо.

Потому что дожди.

Потому что тысяча сто гектаров и двадцать четвёртое в субботу, то есть через четыре дня, и потому что я третью неделю знал то, чего они не знали.

— Куда вы его денете?

— Спрячем.

— Куда?

— Найдём куда. Не первый год.

Комиссия приехала в третьем часу, на двух машинах.

Приехало трое, четвёртый был свой.

Первый — Шаповалов, инструктор райкома по сельскому хозяйству: лет сорока пяти, в плаще, с блокнотом, лицо усталое и незлое.

Второй — Бабичев из райсельхозуправления, толстый и добродушный, который сразу пошёл смотреть комбайны и через десять минут уже спорил с Сомовым про регулировку деки.

Третий был корреспондент.

Корреспондент районной газеты, лет двадцати пяти, худой, в очках, с фотоаппаратом «Зенит» на шее и с блокнотом на пружине. Фамилия его была Соловейчик, и это, надо сказать, всех развеселило отдельно.