Четвёртым приехал Пыжов.

Пыжов был в белой рубашке, при папке, и вид у него был такой, будто он лично отвечает за уборку, погоду и международное положение.

Начали с тока.

Ток показали хорошо: комплекс работал, зерно шло, бабы лопатили, весовщица отчитывалась. Шаповалов посмотрел, спросил про влажность, услышал «восемнадцать» и покривился, но записывать не стал.

На току они простояли минут сорок.

Шаповалов вызвал Зину прямо туда — она приехала с папкой и стояла с ним у весовой, и я, подъехав с машиной, слышал кусок разговора.

— Сколько по бункерному весу?

— Три тысячи девятьсот сорок.

— А по амбарному?

— Три тысячи семьсот двадцать.

— Разница откуда?

— Влажность. И потери на отвозке. У меня по отвозке отдельная ведомость, если хотите.

Шаповалов посмотрел на неё.

— Ведомость по потерям на отвозке?

— Веду с прошлого года.

— В районе такую ведут два хозяйства.

— Теперь три, — сказала Зина.

Шаповалов что-то записал у себя, и я по его лицу видел, что он записал не про потери.

Бабичев в это время лазил по комплексу с Сомовым и ругался, что решето стоит не то, и был совершенно счастлив.

Потом поехали в поле.

В поле стояла та единственная погода, ради которой сентябрь и терпят: солнце низкое, воздух прозрачный до самого горизонта, и вся эта прозрачность до краёв набита пылью от комбайнов.

Соловейчик снял загонку четыре раза.

Он снимал против солнца, потому что так красивее, и Бабичев ему заметил, что на снимке ничего не будет видно, а Соловейчик возразил, что это не главное.

В поле показали то, что показывают всегда: два комбайна на загонке, отвозку и то, как быстро мы разгружаемся.

А потом пошли обедать на стан.

Обедали в вагончике.

Вагончик у нас — обычная будка на санях, четыре на два с половиной, с нарами вдоль одной стены, столом посередине и печуркой.

Стол накрыли по-уборочному, но с усилием: суп, картошка с мясом, огурцы, помидоры, хлеб, две банки шпрот, взятые у Клавидии под честное слово, и компот.

Спиртного на столе не было.

Это принципиально: в уборку районной комиссии не наливают, и комиссия этого не ждёт, потому что потом сама же и напишет.

Сели восемь человек.

Шаповалов сел в торце, спиной к дальней стене — то есть спиной к щиту.

Щит висел там с июня.

Веник в июне оформил наглядную агитацию на всех объектах, и на стану тоже: приколотил к стене вагончика лист фанеры метр на семьдесят, наклеил два плаката, написал заголовок «ОХРАНА ТРУДА» и повесил на гвоздик папку с инструкциями.

Папка висела там три месяца.

Её ни разу не сняли и ни разу не открыли, и я готов поручиться, что за эти три месяца её никто даже не потрогал.

Фанеру приколотили на четыре гвоздя по углам.

Посередине она отставала от стенки сантиметров на десять, потому что стенка вагончика гнутая, а фанера прямая, и в этой щели свободно помещался, как выяснилось, сорокалитровый бидон, если положить его набок.

Туда его и убрали.

Убрали в полдвенадцатого, вдвоём, минут за пять, и сверху ещё подоткнули ветошью, чтоб не гремел.

Я это видел.

Я видел и не сказал ни слова.

Обед шёл нормально минут двадцать.

Бабичев рассказывал про Новосёлово, где комбайны стоят из-за подшипников. Шаповалов ел мало и спрашивал по делу: сколько осталось, сколько при какой погоде, хватит ли сушилки.

Гнидин рассказал историю про Новосёлово шестьдесят девятого года.

Историю эту он рассказывал раз в год, и с каждым годом в ней прибавлялось: как у них в шестьдесят девятом снегом накрыло невывезенное зерно прямо в буртах, и как весной это зерно пошло, и как всё поле у тока проросло, и как приезжала комиссия и ходила по этому полю, а оно зелёное.

Шаповалов слушал и кивал.

— Было такое, — подтвердил он неожиданно. — Я тогда в Новосёлове работал агрономом.

За столом притихли.

— И чего? — спросил Гнидин.

— И ничего. Директору выговор, зерно списали. — Шаповалов взял хлеб. — А поле правда было зелёное. Я его помню.

После этого разговор пошёл лучше.

Соловейчик записывал.

Записывал он подряд всё, что говорилось, и время от времени вскидывал «Зенит», и мужики от вспышки жмурились и переставали жевать.

Потом приехал Веник.

Он приехал на велосипеде, весь мокрый снизу, потому что дорога, и вошёл в вагончик с портфелем и с той степенью готовности, какая бывает у человека, которого вызвали.

Вызвал его Пыжов.

Вызвал он его, разумеется, из лучших побуждений — чтобы показать району, что у нас, в отличие от Новосёлова, есть штатный инженер по технике безопасности.

— А вот, товарищи, наш специалист! Молодой, по распределению!

Шаповалов кивнул.

— Ганин, — представился Веник. — Эдуард Вениаминович.

— Давно у нас?

— С шестого июня.

— Ну и как?

И Веник сделал то, что делает всегда.

Он повернулся к стене, за которой сидел Шаповалов, и показал рукой.

— Наглядная агитация оформлена на всех объектах. Это типовой стенд. На нём плакаты и папка с инструкциями по видам работ. Вот, товарищ Шаповалов, если позволите, я вам покажу.

И шагнул к щиту.

В вагончике стало очень тихо.

Тихо стало ровно на секунду, и эту секунду я запомнил в подробностях: Прохоров с полной ложкой в руке; Гнидин, у которого поехали вверх обгоревшие брови; Дудник, начавший очень внимательно рассматривать шпроты.

Веник взялся за папку.

Папка висела на гвозде, и, чтобы её снять, надо было приподнять и потянуть на себя, и вместе с ней потянулась бы вся фанера, потому что за три месяца она к гвоздю прикипела.

— Эдуард Вениаминович!

Это заорал Мишка.

Заорал он из угла, с нар, и заорал так, что вздрогнули все, включая Шаповалова.

— Эдуард Вениаминович, а вот скажи! Вот у меня вопрос!

— Слушаю.

— Вот если я на комбайне, а на мне телогрейка, — Мишка встал и начал показывать на себе, — а телогрейка ватная, а рукав вот тут разошёлся, — вот такой рукав, гляди, — это нарушение или нет?

Веник отпустил папку.

Он отпустил её и повернулся к Мишке, и лицо у него стало сосредоточенное.

— Свободные концы одежды при работе с вращающимися механизмами не допускаются. Это нарушение.

— А если я его подвяжу?

— Одежда должна быть исправной.

— А если исправной нету?

— Тогда работать нельзя.

— Так а если работать надо?

Дальше пошло то, что в мастерской называлось «завести Ганина».

Заводился он мгновенно и разговаривал потом минут по пятнадцать, и остановить его могла только Нина. Мишка это знал лучше всех и пользовался этим с июня, обычно чтоб потянуть время до конца смены.

В этот раз он тянул четыре минуты.

За эти четыре минуты Прохоров успел встать, обойти стол, сказать «дай-ка я тебе подолью, Пал Палыч» и сесть между Шаповаловым и стеной.

Больше к щиту никто не подходил.

Соловейчик хотел героя.

Он объяснил это Пыжову ещё на току, и Пыжов к обеду принёс ему готовое решение.

— У нас есть! У нас воин-интернационалист, орденоносец, вернулся в июне и сразу на уборку!

Соловейчик обрадовался ужасно.

— Где?

— Да вот он сидит!

Санька в это время ел.

Он поднял голову, посмотрел на Соловейчика, потом на Пыжова, и продолжил есть.

— Товарищ Кузнецов, — начал корреспондент, доставая блокнот. — Я бы хотел с вами буквально десять минут. У нас идёт серия «Хлеб и долг», и это как раз…

— Не.

— Что «не»?

— Не хочу.

Соловейчик растерялся.

Он был молодой и, по-видимому, ещё не привык к тому, что бывает «не хочу».

— Но почему?

— Не хочу, — повторил Санька и потянулся за хлебом.

Пыжов побагровел.

— Александр! Тут человек из района!

— Гена.

— Что?

— Не надо.

Пыжов на меня посмотрел, открыл рот, посмотрел ещё раз и закрыл.

Тут выручил Мишка.

Мишка выручил всех, и себя в первую очередь, потому что фотографироваться он хотел с той минуты, как увидел «Зенит».