— Да слышали меня, — сказал тот с досадой. — Просто поздно.

Мельник поднял голову.

— Вот, — сказал он. — Вот этого ты вчера не говорил.

— Чего не говорил?

— Что поздно. Ты вчера сказал «не слышали». Это другое.

Хозяин шлемофона махнул рукой и ушёл. На мельниково «вчера» он не возразил.

Я подошёл.

— Соколов. Из управления армии.

Он встал, вытер руку о штаны, потом решил, что руку подавать не по чину, и опустил её.

— Мельник Юрий Михайлович.

— Что делаете?

— Проверяю.

— Своё?

— Не своё. Его. — Он кивнул в сторону. — Он вчера сказал, что его не слышали. Я взял посмотреть.

— И как?

— Ларингофон исправен, — сказал Мельник. — Я его проверил трижды. Дело не в нём.

— А в чём?

Он помолчал, перевернул ларингофон в руках и посмотрел на меня.

— Товарищ капитан, это долго.

— У меня есть время.

— Правда есть?

— Правда.

Он сел обратно на корточки и положил ларингофон на колено.

— В плане написано: с такой-то минуты группа переходит на наведение с земли. Я эту строчку читал. Не сам план, — быстро сказал он, — а строчку, которую нам дали.

— Хорошо.

— Значит, с этой минуты земля зовёт, а группа отвечает. По бумаге это один момент. Один и тот же.

— А на самом деле?

— А на самом деле это не один момент.

Щепкой, поднятой с земли, он провёл черту в пыли.

— Смотрите. Земля зовёт. Отвечать должен ведущий. Ведущий в это время… — Мельник запнулся и начал сначала. — Ведущий в это время не сидит и не ждёт вызова. Он ведёт. У него руки заняты и голова занята. Он услышит не сразу и ответит не сразу.

— Сколько?

— Вот, — сказал Мельник. — Вот за этим я и брал ларингофон.

Он позвал двоих. Они пришли неохотно, потому что были заняты, и остались, потому что им стало любопытно.

— Ты будешь земля, — сказал он одному. — Ты — ведущий. Только не стой столбом, а делай что-нибудь руками. Вот, бери ключ и отворачивай.

— Зачем?

— Затем, что в воздухе ты тоже не стоишь.

Он посмотрел на мои часы.

— Товарищ капитан, у вас с секундной?

— С секундной.

— Тогда считайте вы. Мне не поверят, а вам поверят.

Мы прогнали это шесть или семь раз. Человек «с земли» звал, человек «в воздухе» отворачивал гайку, слышал, бросал, отвечал. Я держал часы.

Первый раз вышло долго, потому что он не понял, что от него хотят. Дальше стало ровнее.

— Ну? — сказал Мельник.

Я сказал, сколько вышло. Это были не минуты. Это были секунды, и их было немного.

— Мало, — сказал тот, кто звал.

— Мало, — согласился Мельник. — А теперь то же самое, только ты отвечаешь не сразу, потому что тебе в этот момент кто-то мешает. Вот он тебе помешает.

Третий помешал. Вышло вдвое больше.

— Ерунда, — сказал кто-то из тех, кто подошёл посмотреть. — В воздухе быстрее. Там на посторонних не отвлекаются.

— Там не отвлекаются? — сказал Мельник.

— Там некогда.

— Вот именно, что некогда.

Спорили минуты две. Потом спорщик сам взял ключ, сам встал к машине и попросил прогнать на нём.

На нём вышло примерно то же самое. Он посчитал в уме, посмотрел на ключ и больше не спорил.

— А сколько это будет там? — спросил он уже другим голосом.

— Не знаю.

— Ну примерно?

— Примерно я не скажу, — сказал Мельник. — Примерно скажет кто-нибудь другой, и это примерно потом напечатают.

— И это на земле, — сказал Мельник. — На земле никто не стреляет и никого не теряют. Я не знаю, сколько выйдет там. Я не могу это посчитать. Я могу только сказать, что там будет не меньше.

Он поднял ларингофон и положил его в карман.

— Товарищ капитан, я не про то, что план плохой. Я его не видел и судить не могу. Я про то, что в нём один момент, а в жизни их два. Между ними группа уже передана, а ещё не ведётся.

— Он у вас всегда такой? — спросил я Бережного вполголоса.

— Всегда.

— И как?

— Первые две недели я его гонял, — сказал Бережной. — Потом перестал.

— Почему?

— Потому что он один раз оказался прав. Один раз. И этот раз обошёлся дешевле, чем обошлось бы его молчание.

— Покажи это Соколову, — сказал Бережной Мельнику. — Он такие вещи собирает.

— А что с ними потом делают?

Все посмотрели на меня.

Я мог сказать, что из этого выйдет правило. Это было бы враньём, и я это знал в январе, и знал в мае, и знаю сейчас.

— Ничего пока не делают, — сказал я. — Это не правило и правилом сегодня не станет. Это условие, и его надо проверить здесь и летом, а потом ещё где-нибудь и не летом.

— И всё?

— И записать. С вашей фамилией.

— Зачем с моей?

— Затем, что через месяц кто-нибудь спросит: откуда взято? И должно быть, у кого спросить.

Мельник подумал.

— А если я ошибся?

— Тогда спросят с вас, — сказал я. — И это лучше, чем если бы не спросили ни с кого.

Записывал он сам, у меня в тетради, на чистой странице, крупным школьным почерком, и писал долго, потому что писал подробно: что проверял, чем проверял, сколько раз, при ком и что вышло. Я не сокращал.

Внизу он написал: «Проверено на земле. В воздухе не проверялось».

Эту строчку он придумал сам, и она была лучшая в его записи.

— Зачем? — спросил Бережной, читавший через плечо.

— Затем, чтобы через месяц никто не сказал, будто я это проверял в воздухе.

К обеду ставили задачу.

Задача была маленькая: часть группы шла на работу с наведением, часть — прикрывать. Состав объявили в час.

В половине второго Бережной подошёл к командиру и сказал, что одну машину не выпустит.

— Опять?

— Опять.

— Что?

Он сказал что. Сказал коротко и без подробностей, а подробности показал рукой, и командир посмотрел туда, куда он показывал.

— К вечеру сделаешь?

— Не к вечеру.

— К завтрему?

— Если мастерская даст людей — к завтрему.

Командир постоял.

Он не спросил меня. Он вообще ни на кого не посмотрел, кроме своего листа с составом.

— Тогда так, — сказал он и начал переставлять.

Он переставил сам, при нас, вслух: кто с кем идёт, кто остаётся, кого он ставит вторым и почему второго ставит именно этого, а не того. Получилось у него не то, что было в час: получилось на человека меньше и по-другому.

— В плане так не написано, — сказал кто-то.

— В плане написано, с какой минуты переходим, — сказал командир, не поднимая головы. — Кто отвечает земле — там не написано. Значит, решаю я.

— А если спросят?

— Скажу, что решил я, и скажу почему.

— Уложитесь? — спросил кто-то.

— Уложимся. Хуже, но уложимся.

— А в наведении?

Командир посмотрел на Мельника.

— Ты там что-то считал.

Мельник встал.

— Считал. На земле.

— Сколько?

Мельник сказал.

— На земле, — повторил командир.

— На земле.

— Значит, в воздухе мы не знаем.

— Я этого не говорил, товарищ…

— Ты этого не говорил, — сказал командир. — И я за тебя додумывать не буду.

Он подумал ещё немного.

— Этим вылетом проверять не будем, — сказал он. — Состав я перестроил из-за машины. Это другое.

— А наблюдение?

— Останется отдельно.

Командир зачеркнул в своём листе только прежний состав. К странице в моей тетради он не прикоснулся: там оставалось наблюдение, а не команда.

— Почему отдельно? В плане переход сегодня.

— Потому что земля — не воздух. Пока не проверим, нового порядка не будет.

— Записать? — спросил Мельник.

— Запиши. И припиши, что сегодня не проверялось.

Кто-то из назначенных в задачу переспросил, с какой минуты переходить под наведение.

Командир повторил.

— А отвечать кто будет?

— Как прежде: ведущий. Ничего нового сегодня не вводим.

— Вот, — сказал командир. — Идите готовиться.

Взлетали в четыре.

Я стоял на старте и в этот раз ничего не считал: наблюдение Мельника в задачу не вошло. Часы он опять взял — повторить наземную пробу — и вернул уже вечером.