Кранов не было.

То есть краны были, два, никелированные, привёрнутые к трубе, и труба уходила в стену, и на этом всё кончалось.

Нина постояла в дверях.

— А вода? — спросила она.

— Вода на улице. — Пыжов показал папкой куда-то за стену. — Колонка через три двора. Хорошая колонка, там напор.

— А это тогда зачем?

Пыжов посмотрел на ванну.

— Так по проекту, — объяснил он.

Я поставил ящик на пол.

Дальше можно было не смотреть, но я всё-таки посмотрел — не удержался, потому что тридцать лет принимал и сдавал всякое и знал, куда смотреть в первую очередь.

Штукатурка была сырая.

Не влажная, а сырая — если приложить ладонь к стене в углу, ладонь холодела. Дом штукатурили зимой и не топили. Обои поверх этого поклеили в марте, и они уже отходили по верхнему шву в обеих комнатах, и никто их не подклеивал, потому что заселять никого не собирались до июня.

Ганин тем временем присел на корточки у унитаза.

Он присел, посмотрел вниз, потрогал пальцем трубу, которая уходила в пол, и что-то там себе прикинул.

Потом встал, вышел на крыльцо и обошёл дом кругом.

Вернулся он через минуту.

— Простите. — Он повернулся к Пыжову. — Я, наверное, чего-то не понимаю. Я обошёл дом по периметру и не нашёл ни выгребной ямы, ни люка, ни каких-либо признаков того, что она вообще предусматривалась. Куда идёт выпуск?

Пыжов открыл рот.

— Чего?

— Труба, — повторил Ганин. — Из уборной. Она уходит под пол. Куда она идёт дальше?

Наступила пауза.

Я в эту паузу мог бы влезть, потому что уже знал ответ, но не влез, а стоял у стены и смотрел на них обоих.

— Так это… — Пыжов почесал папкой за ухом. — Это ж канализация. Её сюда не подвели ещё.

— Куда не подвели?

— Ну, вообще. В село.

— То есть выпуск не подключён никуда.

— Не подключён, — согласился Пыжов с облегчением, потому что вопрос наконец прозвучал так, что на него можно было ответить.

Ганин помолчал.

— А почему тогда установлен прибор? — спросил он.

— Какой прибор?

— Унитаз.

— Так по проекту же.

Ганин снял очки и стал их протирать краем плаща.

Он их протирал секунд десять, и за эти десять секунд в доме было очень тихо, и слышно было, как на улице у колодца кто-то опускает ведро.

Потом он надел очки обратно.

— Хорошо. Я вас понял. Тогда давайте по порядку: нам необходимо в первую очередь получить баллон, поскольку без плиты мы не сможем готовить; во вторую очередь выкопать яму, потому что без неё смысла в санузле нет никакого; и в третью очередь протопить дом, потому что стены сырые и жить в них до просушки нельзя. Я правильно понимаю, что этим должен заниматься я сам?

Пыжов посмотрел на него как на радио, которое заговорило голосом соседа.

— Ну а кто.

Они остались разбираться, а я поехал обратно, и у конторы стоял «уазик» с районными номерами.

Крайнова я узнал со спины.

Он стоял у машины и разговаривал с Лапиным, и на нём был тот же серый костюм, только без валенок — в июне он был в ботинках и без пиджака, пиджак висел в машине на крючке.

Лапин ушёл. Крайнов повернулся и увидел меня.

— Лыткин.

— Здравствуйте.

— Вы на минуту не заняты?

Занят я был, но так не отвечают.

Мы отошли за контору, где лежали брёвна — их привезли в апреле на ремонт крыши склада и с апреля не трогали, — и он сел на бревно, и я сел рядом, и он достал из кармана блокнот.

Блокнот был тот же самый.

Я его помнил по февралю: он в него писал весь день собрания, не поднимая головы, и написал, судя по всему, много.

— Я вас в апреле спрашивал.

— Спрашивали.

— Прошло два месяца.

— Прошло.

Он открыл блокнот и нашёл нужную страницу не глядя, одним движением большого пальца, как открывают книгу, которую читают часто.

— Двадцатое февраля, — прочитал он. — Отчётно-выборное собрание колхоза «Заря». Далее по тексту.

— И что там по тексту?

— То, что было.

Он не стал читать вслух, и я не стал спрашивать.

Мимо прошла корова. Она шла одна, без пастуха, по своим делам, и посмотрела на нас длинным глазом, и пошла дальше к речке.

— Вы, наверное, думаете, что это забылось.

— Я про это вообще не думаю.

— Это хуже.

Он закрыл блокнот и положил его рядом с собой на бревно.

— Написанное не пропадает, Лыткин. Оно просто лежит. Через пять лет никто не вспомнит, что вы там говорили двадцать две минуты, и все вспомнят, что вы ударили председателя.

— Он первый.

— Это тоже записано. И это ничего не меняет.

Он посмотрел на меня сбоку.

— Вопрос только в том, что будет лежать рядом.

Я молчал.

Я знал, сколько эта книжечка будет стоить в девяносто первом году. Ровно нисколько, и даже меньше, потому что от неё придётся отмываться. Но объяснять это Крайнову было бы длинно.

— Мне двадцать три.

— Мне было двадцать шесть.

— Успею.

— Не успеете. — Голос у него был как про погоду. — Вас через год-полтора поставят на должность. Не потому, что вы хороший, а потому, что ставить некого. А на должности без билета не держат.

— Я в бригадиры не рвусь.

— Это не имеет значения.

Он подобрал с бревна щепку и стал её ломать на мелкие части.

— И дом вам дадут, — добавил он.

Я поднял голову.

— Мне дом не нужен.

— Это вы будете объяснять очереди, — сказал Крайнов.

Он доломал щепку, кинул под ноги и встал.

— Я вас не тороплю. Я вам просто говорю, как это устроено, потому что вам, судя по всему, никто не говорил.

— Я подумаю.

— Вы это в апреле говорили.

— Я и думаю.

Крайнов взял блокнот, сунул его во внутренний карман, которого на рубашке не было, и пошёл к машине, и я минуты две сидел на бревне один.

Корова к этому времени дошла до речки и стояла в ней по колено.

Нож я допиливал до восьми.

Косилочный нож — это семьдесят восемь сегментов на полосе, и каждый крепится двумя заклёпками, и все заклёпки надо высадить, а потом посадить обратно, и от этого к вечеру в ушах стоит ровный звон, который проходит только к утру.

Мишка притащился, когда я добивал последние.

Он сел напротив на ящик и с полминуты молчал, что для него было много.

— Ну?

— Что «ну».

— Ты его вёз.

— Вёз.

— Какой он?

Я положил молоток.

— Обыкновенный.

— Обыкновенный, — повторил Мишка с отвращением. — Все сегодня говорят «обыкновенный». Гнида говорит «городской», Твердохлеб говорит «Эдик», Клавдия говорит «интеллигентный». А ты говоришь «обыкновенный».

— А ты чего хочешь услышать?

Мишка подумал.

— Он не пьёт, — объявил он.

— Откуда знаешь?

— Видно.

— Ты его не видел.

— Мне описали, — отозвался Мишка с достоинством. — Мне Клавдия описала. Такие не пьют, Петь, я это в жизни ни разу не ошибся.

Семёныч сидел у стены и складывал инструмент, потому что уходил он ровно в восемь и не на минуту позже.

— Семёныч, — позвал я. — Там в новом доме уборная с унитазом.

— Знаю.

— А ямы под ней нету.

Он застегнул сумку.

— Приняли же, — уронил он и пошёл к воротам.

Больше он к этому не возвращался ни в тот вечер, ни вообще.

Смотреть унитаз к вечеру пришло дворов десять.

Это было не хамство и даже не любопытство в чистом виде, а что-то вроде посещения выставки: люди подходили к калитке, кашляли, здоровались и объясняли, что шли мимо. Мимо там ходить было некуда — улица кончалась через два дома, — но объяснение принималось.

Я тоже пошёл мимо, потому что дорога домой была как раз в ту сторону.

Во дворе стояло человек пятнадцать.

Нина всех пускала. Она стояла в дверях уборной, в другом уже платье, с закатанными рукавами, и часа три подряд отвечала на одни и те же четыре вопроса, и к вечеру отвечала на них слово в слово одинаково.

— А сливать-то как?

— Пока никак.

— А потом?