— Разговор долгий?

— Как получится, барин.

— Тогда распоряжусь, чтобы ужин нам несли.

В то, что отец отказался от идеи перетащить старшенького на юг, альв не сомневался. Таннарилы упрямы. Дедушка мог перестать настаивать на немедленной покорности, а затем веками дожидаться случая, чтобы добиться задуманного. Хотя сам Роман прожил на белом свете всего век, но этого оказалось достаточно, чтобы как следует изучить своё семейство. Так что не отрёкся батюшка от своих намерений. Просто перестал об оных упоминать, сосредоточившись на ином.

Вот это «иное» сейчас и привёз Степан — в своей памяти. Ужин — прекрасная возможность и подкрепиться, и поговорить по душам. Старый солдат по давней привычке выпьет чарочку вина. На его острый ум это никак не повлияет, зато сделает немного более словоохотливым. Это альвийский княжич знал давно. И он нисколько не удивился, когда Степан завёл беседу о главном.

— Кто царевну Наталью Петровну в Кролевец повезёт? Ты или твой братец Василий Михалыч?

— Брат, — спокойно сказал княжич, деликатно пережёвывая хорошо прожаренное мясо. — Я у ея величества, моей тётушки, не на лучшем счету.

— А исправить положение никак не желаете?

— Уйти с флота и жить при супруге? Уволь, — рассмеялся Роман. — Наследников мы с ней делаем? Делаем. Свой долг перед семейством исполняю исправно, третьего носит. Однако жить с нею постоянно — уволь. Уж лучше море.

Старый солдат вдруг весело улыбнулся.

— Оно, конечно, непросто, когда жена опаснее худшего из страхов, — сказал он. — Ты уж прости, барин, что так говорю. Сам бобылём живу оттого, что единая баба, что по сердцу пришлась, была хуже казней египетских. Токмо не о том речь. Ко двору тебя батюшка думает рекомендовать, яко наследника рода. Барыня твоя пусть в Москве сидит, детей рожает да поместьем правит.

— Если о том речь, то Василий и без меня неплохо представляет интересы Дома Таннарил при императорском дворе.

— Он не старший. А у вас, у альвов, от старшинства не отрекаются.

— Зачем это батюшке? Только не говори об интересах рода. По сей день его всё устраивало, а нынче перестало?.. Говори.

— И скажу, — кивнул Степан. — Есть у князя подозрение, что имеется заговор противу государя императора, двоюродного брата вашего. И заговор таков, что аж до Ширвана отголоски доносятся. Есть среди родовитых такие, что близостью альвов к верховной власти недовольны. Ещё Петра Алексеевича готовы были сожрать за то, что супругу взял из ваших. А тут ещё поездка императорского семейства к пруссакам. Как бы не решились заговорщики учинить бунт или иную каверзу.

— И ещё один альв в окружении императора, конечно же, поспособствует улучшению положения, — хмыкнул Роман.

— Да, ежели с умом за дело взяться. Альв на флоте российском всего один — ты, барин. А флот российский не просто так, это сила. Или не уважают тебя на флоте?

— Уважают, — признал княжич. — Притом не только за фамилию… Так вот чего батюшка добивается…

— Знакомцев-то у тебя, барин, среди флотских офицеров немало. Вот и поговори с ними. Стало мне ведомо, что вечером команду «Полтавы» и иных судов на борт вернут, а поутру пойдёте пруссаков своею мощью впечатлять, чтоб у царевны Натальи Петровны сопровождение вышло царское.

На этих словах младший князь Таннарил перестал жевать. «Стало мне ведомо» от доверенного слуги его батюшки — тут было от чего впасть в ступор. Откуда стало ведомо? Кто сей осведомитель и кто таков сам Степан, ежели знает то, чего не ведает офицер флотский?.. Ну и удружил же батюшка сыну.

— Занятно, — альв проглотил свой кусок и посмотрел на отцова ближника уже совсем иначе. — Что ж, буду знать. И с иными офицерами поговорю приватно. И к тётушке на аудиенцию напрошусь: твоя правда, незачем родни сторониться… А батюшке передай: я почтительный сын, который уважает свой род…и его интересы.

— Любо-дорого с тобою говорить, барин, — сказал Степан. — Умный ты, даже среди альвов. Кто знает, может, потому и сторонишься своих… Одно тебе скажу: не возводи на батюшку напраслины, даже если кто худое про него говорить станет. Государю Петру Петровичу он верен безусловно.

— А могут сказать?

— Того князь не исключает.

— Значит, батюшка рискует… Что ж, я своё слово сказал и от него не отступлюсь.

— А я то слово услышал и передам князю, что сын его не подведёт…

…Приказ прибыть на борт «Полтавы» привезли под вечер, как Степан и предрекал. Князь Роман Таннарил, мичман флота российского, медлить не стал. Привычно оставил на Гертнера свои нехитрые пожитки, уплатив за два месяца вперёд: в отличие от большинства товарищей по службе, альв не считал благородным делом задерживать оплату за жильё, и немец это ценил. Пошёл нанимать лодку, чтоб добраться в Кронштадт, и обнаружил, что он не один такой, на пирсе собралась изрядная толпа моряков… Что ж, поговорить с товарищами можно будет и в море.

Сложившаяся в мыслях картинка ему категорически не нравилась. Это какой ширины заговор должен образоваться, чтоб аж до Ширвана волны докатились? Или Степан прав, и войну объявили не юному императору, а всем альвам, всем, в ком есть их кровь?

Роману Михайловичу вовсе не хотелось думать, что этот мир начал их отторгать.

Новая учительница не принуждала зубрить книжную премудрость, и это при том, что юный Петр Петрович не любил отвлечённые дисциплины вроде философствования. Все эти Платоны, Аристотели и иные персоны веков минувших ранее вызывали у мальчика скуку. Казалось, будто уроки сии — напрасная трата времени. Однако Мария Дмитриевна, как выяснилось, могла так всё объяснить, что скука куда-то девалась.

И почему её не приглашали ранее?

Петруша, как любой мальчик в его возрасте, долго такие вопросы в голове не держал. И хотя уроки «отвлечённых дисциплин» перестали быть унылой тягомотиной, всё-таки с облегчением воспринимал их окончание. Теперь можно было заниматься куда более приятными делами — к примеру, изучением недавно доставленного в Петербург новейшего механизма, прилагавшегося к английскому паровому котлу, привезенному ранее.

Правда, пришлось ещё с величественным видом проводить аудиенцию для иностранных послов. Особенно Петруше не нравился пруссак Мардефельд. Мальчик прекрасно видел, что тот умён и коварен, и был уверен, что посланник строит козни. Но во всех хитросплетениях политических интриг куда лучше разбиралась матушка… Однажды юный император спросил у неё, каково это жить три тысячи лет? На что получил ответ: «Это бесконечность, когда некому до конца верить». Помнится, Петруша тогда крепко задумался: что же это за царство такое было у дедушки, князя Петра Фёдоровича Таннарила, что ему родные дети безгранично доверять не могли? Но, как и прочие малоприятные мысли, эти в его детской голове тоже ненадолго задержались.

Куда любопытнее было самолично выслушать реляции Никиты Степановича, который составил экстракт из перехваченных писем пруссака и его высказываний, подслушанных людьми Тайного кабинета. О том, что Мардефельд давно о чём-то шепчется с французским посланником, не знал только ленивый. Другое дело, что зачастил к оному пруссаку посланник английский — лорд Джордж Форбс. И о чём говорено было меж ними, узнали лишь по чистой случайности. Девчонка из фрейлин матушкиных, Катька Брюс, наполовину альвийка, своим острым слухом уловила разговор меж теми персонами, да лично Петруше и доложила. Даром, что малявка, почитай в единых летах с царём, а сообразила, что болтать об услышанном с кем попало не стоит.

Так вот: пруссак интересовался, поддержит ли Британия Пруссию, ежели последняя рискнёт однажды слегка испортить отношения с Россией. Англичанин разумно не ответил ни «да», ни «нет», и одно это уже говорило о том, что над такой возможностью в Лондоне задумываются. Вот почему Петруша был уверен, что воевать с Пруссией однажды придётся.

Ох, а ведь на всё деньги потребны… А где их взять? Матушка по милости своей ещё более снизила подушную подать, до полтины с мужика в год. Ежели б не промышленники да купцы, пришлось бы взаймы за границей просить. Ещё казнокрадов матушка придавила изрядно. Не казнила никого, однако всех платить заставила. Кто по доброй воле часть украденного вернул, тех простила, но от казённых дел отодвинула. А кто упирался — по миру пустила, буквально лишив всего имущества и выкинув на мороз. Кому они надобны без денег? Своим прежним ближникам, кстати, они таковые тоже оказались не надобны. Но Петруша прекрасно помнил наставления батюшки: «Без своего продукта прибыток в казне не образуется». А иные царедворцы, напротив, твердят, что незачем благость портить разными мануфактурами, можно всё потребное у немцев купить.