«Заговорщики ждут денег, — думала королева шведская, уложив письма в рукав. — Вильямс, чёрт такой, хотел потребовать от них действий, а уж потом платить, да не на тех нарвался. В риксдаге сидят лавочники, которые умеют денежки считать. Поэтому они и не выступают, ждут сундук с золотом… Я его тако же жду, чтоб на том сундуке и посла, и заговорщиков уловить. Весна-то не за горами…»

Понятно, что устраивать обыск на любом из английских кораблей или, упаси бог, в посольстве — дело последнее. Хоть и насолили английские каперы шведским купцам изрядно, чем только разозлили скандинавов. Передавать золото наверняка будут через посредников, чтобы не засветиться в таком деликатном вопросе. И вот эти самые посредники — слабость, по которой ударят король и королева.

Лиза вздохнула: её Карлуше не очень-то по душе родственная опека со стороны России, но без неё он и недели на троне не просидит. Не люб шведам голштинец. А вот она, дочь царя, одолевшего грозного Карла Двенадцатого, почему-то им по сердцу пришлась. О том не только Содерстрём доносил, но и иные, коим Лиза за достоверные сведения тайные пенсионы из своих «шкатульных денег» платит. Так что, ежели вдруг заговорщики Карлушу убьют, то матушка Елизавета Петровна своего сыночка Густава-Адольфа королём объявит, а армия и флот мальчика поддержат.

А ведь чем старше сынок её становится, тем больше на дедушку лицом и нравом похож. Пусть и золотисто-рыжий, как оба родителя, а не чернявый, но всё равно романовская порода верх над голштинской кровью взяла. Умный у неё мальчик растёт, смелый и решительный. Хороший будет король для шведов. И младшие тоже бойкие — Карл-Петер, Леопольд-Ульрих, даже Кристинка несмышлёная. Только бы матушка нужный миг не прозевала и выступила вовремя. А коли и Карлуша жив останется, то и вовсе хорошо. Добрый он, мягкий для короля. Потому с нею, с супругой венчаной, всегда совет держит.

Только бы не прозевать.

— Ваше величество, — величавая графиня Вреде присела в реверансе. — Всё готово для трапезы их королевских высочеств.

— Благодарю вас, графиня. Мы скоро явимся, — благосклонно кивнула ей Лиза.

Едва заметный жест — и няньки принялись громко созывать увлечённо носившихся друг за другом мальчишек. Младшую, Анну-Кристину, Лиза взяла на руки. Действительно, пора обедать. Здесь всё по часам делается. А вечером, оставшись с супругом наедине, обсудит послание Цедеркрейца… и кое-что ещё, о чём даже Содерстрём пока не ведает.

Весна приближается. А королева, кою заговорщики всерьёз почитают за обычную мать семейства, уже действует.

Весна приближалась неумолимо, с каждой верстой. На Таврическом тракте, уже за днепровскими порогами, Раннэиль, Мария Дмитриевна, Петруша, Захарка Озеров и два десятка гвардейцев охраны на неделю намертво застряли в какой-то корчме: дорогу развезло в болотину. И едва кто-то прознал, что здесь сам царь остановился, как тут же потянулась вереница местных жителей, казаков и проезжих. Кто жалобу принести, кто сообщить о виденном в степи отряде ногаев, а кто и на службу проситься. Жалобы приняли, загрузив работой кабинет-секретаря Ермолова, который сопровождал царское семейство на юг. За сведения о ногаях поблагодарили, ответив, что те нынче под властью калмыцкого хана пребывают и нападать на проезжих опасаются, поскольку Дондук-Омбо суров и скор на расправу. А нескольких лихих запорожцев, попросившихся на службу, Раннэиль направила к губернатору Миниху: мол, Христофору Антоновичу нынче каждая сабля дорога, ступайте в Тавриду. Казаки просияли и заверили «пани царыцю», что отправятся в путь, едва дорога сможет всадника со снаряжением удержать.

Где-то на севере ещё свистели мартовские вьюги, а здесь уже начала зеленеть степь. Дорога устоялась, и царский поезд немедленно отправился дальше, вслед за казаками, уехавшими днём ранее. Погода выдалась сухая и тёплая, до Херсонеса докатились скоро. И… Раннэиль не узнала это место.

Там, где ещё два года назад ютилась полунищая татарская деревня, развернулась гигантская, под стать Петербургу, стройка. Многие дома — европейской планировки — уже были возведены. На первых этажах в них размещались конторы и торговые лавки, а на вторых-третьих обитали жители. На окраинах и в районе верфи теснились склады. На водной глади ветвистой бухты уже качались новенькие фрегаты, прамы и галеры.

— А вон в той бухточке в карантине явившихся выдерживаем, чумы опасаемся, — докладывал ей и Петруше Миних. — Так и прозываем её — Карантинной.

— Всё верно, Христофор Антонович, — серебристо проговорила Раннэиль. — В деньгах нуждаетесь? Я вам пока сто пятьдесят тысяч серебром привезла. После ещё пришлют, на Тавриде не экономим.

— На первое время хватит, ваше императорское величество.

Петруша весело расхохотался.

— «На первое время хватит», — повторил он, и вдруг стал серьёзным. — Знаю, что каждая копейка у тебя в дело пойдёт, Христофор Антонович. А матушке всё едино не дерзи.

— Прошу прощения, ваше императорское величество, — Миних поклонился, тряхнув локонами парика, под которым наверняка нещадно потел. — Никоим образом не желал оскорбить вашу царственную матушку.

— То-то же. Помимо верфи что выстроено? Показывай.

Миних чуть приподнял бровь: он тоже не ждал от мальчика, чтобы тот так точно копировал манеры отца. Ответом ему стала тонкая грустная улыбка регентши.

…Кузнецы, солдаты, плотницкие и столярные артели, садоводы, каменщики, корабелы, плетельщики канатов, кирпичники, солевары, рыбаки, ювелиры, скотоводы, лекари — кого только не посетили Петруша с матушкой. Юный государь даже загорелся научиться работать теслом, как батюшка, но мама отговорила: мол, не на один день прибыли, успеешь, сынок. Зато обошли всех, кто съехался отовсюду в новую столицу Тавриды. Русские, греки, армяне, болгары, малороссы, немцы, поляки, караимы, персы, альвы, итальянцы, испанцы, шведы… «Сущий Вавилон, едино лишь башни нет», — пошутил Миних. «Бог с вами, только башни нам и не хватало», — отшутилась императрица-мать. Но размах губернатора оценила по достоинству. Новой столице — Петербургу — чуть более трёх десятилетий, а возрождённому Херсонесу полтора года, а тот уже нисколько не уступает северному собрату.

— Нападения опасаетесь? — спросила она, когда Петруша отвлёкся на работу кузнецов.

— Для того и корабли новейшие на рейде держим, и побережье стережём — такими же кораблями и казачьими разъездами по берегу, — ответил Миних. — Все гавани укрепил, как мог. Благодарствую, ваше императорское величество, за пушки и тульские ружья. Орудиями прамы оснастили, теперь турок не знает, где у нас артиллерия для усиления любой крепости объявиться может… От брата вашего посланец прибыл. Отписал, что едва с османами здесь сцепимся, он противу них вместе с персами выступит. Для того, мол, всё готово. А ещё передал, будто покушались на него.

— Знаю, — вздохнула Раннэиль. — И даже знаю, кто.

— Оттого вы не удивлены, что нет на здешних верфях ни голландцев, ни датчан, ни англичан?

— Они нынче нашим врагам на руку играют. Вот отколотим Махмуда, будем говорить с цесарцами на сей предмет, так и предложение им одно сделаем. И либо они в союзе с нами станут вновь великими, либо сгинут. Спасать их задаром я точно не стану, и сын мой тоже.

— Вот этого они нам точно никогда не простят, ваше императорское величество, — Миних кивнул в сторону бухты и верфи.

— А я у них покуда прощения не просила, — жестко сказала альвийка. — Да и не за что нам перед цесарцами виниться. Станем делать то, что отечеству потребно, Христофор Антонович. Коли европейцам сие не по нраву — так и мне многое в них претит. Пусть либо принимают нас как равных, либо катятся к чёрту.

— Равных? Нас? — невесело усмехнулся Миних — немец. И добавил на неплохом альвенди: — Ваш народ ранее почитал лишь себя венцом творения. Что из того вышло, вы знаете лучше меня, уж простите за прямоту. Как бы та же участь не постигла европейцев.

— В таком случае бог им судья, как говорят в России, ставшей для нас обоих родиной, — ответила императрица. — Мы покаялись и были прощены.