Шли в Персию и прекрасные лошади новообретённой русской породы, выведенной, внезапно, светлейшим князем Меншиковым. На склоне лет он увлёкся собирательством породистых лошадей, что сразу навело его на мысль, нельзя ли вывести нечто особенное. Привлёк и казаков, и альвов, чтобы подбирали жеребцов и кобыл в пары. Правда, результатов не увидел: мирно скончался лет шесть тому назад. Зато породу — высоких, не слишком широких в кости, но крайне выносливых лошадей — прозвали в его память «меншиковской». Персы — знатоки этих животных — сразу оценили и стать, и свойства, в особенности то, что среди русской породы было много иноходцев. Вот и юному шахиншаху таких в подарок отправляли, подбирая по масти. Пока Аббас радовался жизни, русская императрица-мать при посредстве своего брата понемногу подкупала персидских вельмож. И за десяток лет после устранения Надира двое из троих знатных персов так или иначе работали на Российскую империю.
Османской империей и по сей день правил султан Махмуд Первый. Ещё не старый — пятидесяти не исполнилось — он всё никак не мог зачать жизнеспособного сына ни с одной из своих жён и наложниц. Оттого и держал в роскошном заточении в кафесе единокровного брата Османа вместо того, чтобы удавить его по закону Мехмеда Фатиха. Вот и пребывал султан в унынии, в особенности после того, как флот русской валиде уничтожил почти достроенную крепость в устье Дуная. Той даже имя толком дать не успели, хоть и разместили гарнизон. Но русская валиде — да, та самая, не из числа детей Адама — направила туда своих пашей Миниха и Румянцева. Оба считались в Высокой Порте опасными противниками, и оттого самолюбие Махмуда страдало не так сильно, как после взятия Очакова.
По итогам войны, продлившейся два года, Россия получила всё северное побережье Чёрного моря от Керченского пролива до устья Дуная, Молдавию, часть Валахии, всё левобережье Малороссии, пребывавшее под властью османов. А Османская империя, потерпев обидное поражение, признала Крым Таврической губернией России, семью Кантемиров — законными господарями свободной Молдавии, а также обязалась соблюдать права христиан из числа подданных султана. Последний пункт фанатик Махмуд, конечно, сразу принялся нарушать, о чём тут же пожалел: внезапно — и в самом деле, османская разведка это прохлопала — в провинциях, населённых преимущественно христианами, почти единовременно вспыхнули восстания. Что интересно — армян и грузин поддержали не столько русские, сколько персы. А у греков, в том числе и киприотов, вдруг обнаружились отличные тульские и шведские ружья. Кроме того, оные греки на диво скоро сформировали самые настоящие горные армии, коими руководили, конечно, местные герои, но советники у них говорили по-новогречески со славянским акцентом.
И по сей ноябрьский день 1743 года греки сражались с османами за свою свободу. Махмуд пытался топить восстание в крови, вырезая целые поселения, но эллины устроили в горах собственную республику, учинив туркам партизанскую войну. В итоге мусульмане держали побережье, но и носа не могли высунуть за пределы городов, а греки хозяйничали уже не только в горах, но и дерзали спускаться в долины, устраивая атаки на османские форпосты и склады. Снабжали их, естественно, по суше, но в последний год контрабандисты стали возить восставшим оружие и провиант лодками, высаживаясь ночью в бухточках на побережье… Всё шло к тому, что Махмуд будет вынужден предоставить грекам требуемую автономию, пока ещё в составе империи. Тем более, что у него нарисовались большие проблемы и на Балканах, где по факту хозяйничали русские и австрийцы, и даже в тихом доселе Египте, где в последнее время стали замечать эмиссаров из Британии. Султану о том, конечно, донесли, и тот приказал бросить английского посла в тюрьму Эди-Куль. Но добился Махмуд только того, что в Аль-Искандарию собралась уже полноценная британская эскадра. Впрочем, на помощь терпящему бедствие султану, объявившему англичанам войну, как одержимый помчался французский король Луи Пятнадцатый… Иными словами, там завязывался ещё тот Гордиев узел.
«…И путь они там все как следует увязнут, сынок. У нас с тобой пока будут дела несколько севернее. Да ты и сам знаешь…»
Прекрасная Франция, между тем, давно уже подписала мирный трактат с Российской империей. И даже титул императорский, ранее не признаваемый, закрепили в обращениях к Петру Второму, его матушке-регентше и всем будущим потомкам. Также крепко битые русским маршалом Ласси французы обязались ни под каким видом не помогать Османской империи противу империи Российской, а буде таковую помощь окажут и сие вскроется, то быть новой войне. Тяжко вздыхая, Луи Пятнадцатый согласился на эти пункты. А чтобы договор был прочнее, стал уже открыто сватать за Петрушу свою старшую дочь Марию Луизу Елизавету. Мол, лишь за её мужем и потомками признаю имперский титул.
Католическая партия взвилась на дыбы, особенно неистовствовала королева Мария Лещинская, но точку поставила сама принцесса. «Наш предок Генрих Четвёртый был гугенотом, папенька, и стал католиком ради французской королевской короны, кою вы нынче носите с превеликом достоинством, — сказала тогда Мария Луиза Елизавета. — Стоит ли корона огромной империи того, чтобы я стала креститься справа налево и читать псалмы по-русски?» Королева немедленно упала в обморок, но дочку поддержал отец-король. «Я уже упустил один шанс получить безграничное влияние на Петербург, когда отказался от брака с русской принцессой Елизаветой, нынешней королевой Швеции. Второй упускать не намерен, ибо третьего не будет», — заявил он.
К слову, не исключено, что принцессе просто понравился молодой император. Во всяком случае, его портрет работы альвийского живописца Ивана Венэла действительно был хорош.
Партия «разумных» — сторонников его величества — тоже была не в восторге от того, что французская принцесса отправится в Россию, однако там все прекрасно осознавали, в каком мире живут. У некоторых — как у того же Луи Пятнадцатого — даже голова кружилась от потенциальных возможностей, способных проистечь из брака молодого императора Петра Второго и французской принцессы. Россия напрямую граничила с Персией и Китаем, что означало гигантский рынок сбыта своих и колониальных товаров. Здесь даже транзитные расходы выглядели сущей мелочью на фоне будущей прибыли. А учитывая, что и по сей день британские верфи задыхались без первоклассного русского сырья, французы при помощи будущих родственников из Петербурга имели все шансы как остановить их ползучую экспансию в обеих Индиях, так и перехватить отличные канаты и мачтовый лес для себя.
В Петербурге шутили: «Осталось женить Павла Петровича на китайской царевне, и будет полный аккорд». Может, так и поступили бы, но Цины оказались на диво высокомерны. Торговать ещё так-сяк соглашались, титул «императора севера», скрипя зубами, признали, но родниться? Нет. Разве что «белый царь» свою сестру в наложницы пришлёт. Мол, пока доедет, как раз до нужного возраста дорастёт. Когда Петруше сию китайскую грамоту перевели, ответ сделал бы честь и его батюшке: царь всея Руси показал непристойный жест: «… им, а не Машку!» Хорошо хоть не при послах, не то быть бы скандалу на полмира, тем более что Петруша изволил употребить матерное слово. За него, кстати, молодому императору пришлось сорок раз «Отче наш» отчитать в домовой церкви, с поклонами, а епитимью сию наложил родной племянник — архимандрит Иона, бывший царевич Пётр Алексеевич…
Свою невесту Павел Петрович выбирал сам, по портрету, и выбор одобрило всё семейство. Ехала нынче сия принцесса по ингерманландским кочкам, приближаясь к Петербургу, где-то вровень с француженкой, может, даже и пересеклись где. Аккурат перед церемонией передачи полновластия Петру Петровичу обе прибудут. Так что Раннэиль рассчитывала вскоре сыграть двойную свадьбу. Павлуша, хоть и учён, и помощником у адьюнкта Ломоносова пребывает, а всё равно не тот наследник престола, что потребен отечеству… Внуки нужны, внуки…
Через неделю день рождения старшего сына и торжество — праздник исполнения клятвы, данной умиравшему супругу. Тогда Раннэиль подпишет свой последний указ о передаче полной власти в руки сына. А сейчас её дети спят: темно, поздно, умаялись. Петруша весь день в гвардейских слободах да в Адмиралтействе пропадал, Павлуша — в Академии наук, Маша — за книгами, наставляемая своей крёстной матерью Марией Дмитриевной, царевной Молдаванской. Пусть спят. Скоро завершится один круг их жизни и начнётся другой.
