— Он ест, Петя. У него ботинки новые. — Удар. — Пятнадцать рублей — это ничего. Я четыре года ничего не приносил.

Он доделал скобу.

Потом выпрямился и в первый раз за разговор посмотрел на меня.

— Ты Пашке не говори, сколько мне дали, — сказал он.

— Он и так узнает. Там на стенке висит.

— Он в контору не ходит.

Гуров вытер руки.

— Ты понял? Не говори.

Я не сказал.

Пашка прочитал ведомость через два дня, потому что в контору его послала мать Мишки за какой-то справкой, и он там постоял у щита. Мне об этом никто не докладывал. Я это понял по тому, как он в четверг разговаривал с отцом — слишком ровно.

За горн он в тот день качал так, что Гуров велел ему уйти домой.

За объяснением я пошёл к Зине.

Она сидела у себя, одна, и когда я вошёл, подняла голову и посмотрела на меня без всякого выражения.

— Зинаида Петровна.

— Я знаю, зачем вы.

— Тогда объясните.

— Не буду.

Я стоял.

— Как не будете?

— Так. — Зина сложила руки на столе. — Лыткин, я не могу с вами это обсуждать. Ни с вами, ни с кем.

— Почему?

— Потому что не могу.

Она смотрела мне в лицо и не отводила глаз, и в этом было хуже всего: она не пряталась.

— Я ведомость не составляла. Больше я вам ничего не скажу.

— Зинаида Петровна…

— Идите, Пётр Сергеевич.

Она первый раз назвала меня по имени-отчеству не в шутку, и я вышел.

Уже в дверях я обернулся.

Она сидела прямо, положив руки на стол, и не работала. Просто сидела.

А объяснил мне всё Кузьмин.

Объяснил доброжелательно и подробно, потому что я к нему пришёл сам, и потому что человек он был, как я уже говорил, честный в своём жанре.

Я его перехватил на нефтебазе, у ёмкостей.

— Аркадий Фомич.

— О. — Он обрадовался. — Здорово. Ты чего такой смурной?

— Ведомость видел.

— А. — Кузьмин покивал. — Ну да. Ну да.

Он вытер руки ветошью и сел на бетонное кольцо.

— Садись. Спрашивай.

— Вы двести получили.

— Двести.

— А Дудник восемьдесят пять.

— Восемьдесят пять, — согласился Кузьмин.

— Вы мне объясните, как так.

И он объяснил.

Объяснял он минут пятнадцать, спокойно, без единой попытки оправдаться, и я слушал и понимал, что он говорит правду.

Фонд материального поощрения образуется не от выручки. Он образуется от прибыли, а прибыль считается после того, как из выручки вычтут себестоимость, отчисления и погашение.

Погашение — вот главное слово.

В семьдесят девятом хозяйство взяло технику в кредит: четыре комбайна и два «Кировца». Ссуда рассрочена на десять лет, и в хороший год район забирает по ней больше, чем в плохой, потому что в плохой платить нечем и отсрочивают, а в хороший — грех не взять.

Год был хороший.

Из сверхплановой сдачи — девятисот тонн по повышенной цене — до хозяйства не дошло почти ничего. Это ушло в погашение, и ушло законно, и подписал это правление, и Зина в том числе.

— Дальше.

Дальше было вот что.

Из того, что осталось, часть фонда положено направлять на культурно-бытовые нужды: клуб, детский сад, помощь ветеранам. Это тоже закон, и это тоже правильно, и на бумаге это выглядит прекрасно.

А остаток делится по положению о премировании, утверждённому правлением в семьдесят шестом году.

— А в положении, — Кузьмин поднял палец, — премия считается процентом от должностного оклада.

Вот тут я сел рядом с ним.

— Процентом от оклада.

— Ну да. Сорок процентов, если по итогам. Всем одинаково — сорок.

У Тимофеева оклад двести двадцать. Сорок процентов — восемьдесят восемь, плюс за категорию, плюс за стаж, плюс районный.

У Дудника нет оклада. У Дудника сдельщина.

— И как ему считают?

— По среднему за период. — Кузьмин пожал плечами. — А средний у него за год, с зимой вместе. А зимой он что делает? Зимой он в мастерской, на повремёнке, сто двадцать.

Я сидел на бетонном кольце и смотрел в землю.

— То есть чем больше человек работал летом, тем меньше ему считается.

— Не меньше. — Кузьмин поправил кепку. — Не меньше, а не больше. Он летом заработал сдельно, ему за это уже заплатили. А премия — она от оклада.

— Аркадий Фомич.

— А?

— Это же безобразие.

— Это положение, — сказал Кузьмин. — Ты, Петя, думаешь, кто-то украл. Никто не украл. Всё до копейки по закону.

Он встал и отряхнул штаны.

— В том-то и беда, — добавил он, — что по закону.

Тимофеев в те дни в мастерскую не заходил.

Он не заходил ровно неделю — при том, что до этого приезжал через день и требовал графики, — а когда наконец приехал, то говорил только с Сомовым и в цех не пошёл.

Я его перехватил во дворе, у машины.

— Александр Иванович.

Он открывал дверцу.

— Что.

— Ничего. Здравствуйте.

Он посмотрел на меня.

Он посмотрел на меня секунды две и отвёл глаза, и вот этих двух секунд мне хватило, чтобы больше ни о чём не спрашивать.

— Здравствуй, — сказал Тимофеев и сел в машину.

К вечеру село гудело.

Гудело по кухням, по курилкам, у магазина, на скотном дворе. Гудело так, как гудит только то, чего много и что никуда не идёт.

Я в тот вечер обошёл, наверное, дворов шесть — не специально, а само вышло, — и везде было одно и то же.

У Твердохлеба говорили, что надо писать в район.

У Гнидина говорили, что писать бесполезно, потому что район и забрал.

У Мещерякова сидели четверо и говорили, что надо идти к председателю. Потом выяснилось, что идти надо не сейчас, а после праздников. Потом — что идти надо не всем, а кому-то одному. Потом стали думать, кому.

Думали минут двадцать и не придумали.

Семёныч сидел у Мещерякова с краю, у печки, и всё это время молчал.

Когда стали думать про ходока, он поднялся, надел фуфайку и вышел, ни с кем не попрощавшись.

Дверь закрылась.

— Обиделся? — спросил кто-то.

— Не, — Мещеряков покачал головой. — Он в семьдесят четвёртом уже ходил.

— Куда ходил?

— В район. Писал.

За столом стало тихо.

— И чего?

— А ничего. — Мещеряков потянулся за хлебом. — Ты у него сам спроси.

Спрашивать никто не пошёл.

— Так а ты чего молчишь? — спросил меня Гнидин.

— Я не молчу.

— Ну а чего?

Я и правда не знал, чего.

Я сидел за чужим столом, слушал этот разговор и понимал, что слышал его раньше.

Не такой же. Именно этот.

Я вдруг вспомнил — не событие вспомнил, а ощущение, — как в какой-то из тех осеней у нас в селе точно так же сидели по кухням, говорили те же слова в том же порядке, назначали ходока и не назначили, и всё сошло на нет за неделю, и через месяц об этом никто не помнил.

Я не помню, в каком году это было.

Помню только, что кончилось ничем, и что потом всё десять лет шло вниз, и что задним числом это выглядело как одна длинная плавная кривая, на которой не было ни одной точки, где что-то решалось.

А точка, судя по всему, была вот эта.

Лобанов приехал в мастерскую в среду.

Он приехал утром, поставил мотоцикл у ворот и минут десять просто ходил и смотрел, ни к кому не обращаясь, и от этого все замолчали.

Потом он встал посреди мастерской.

— Значит так. — Лобанов не снял кепки. — Разговоры прекратить.

Никто не ответил.

— Я знаю, кто чего говорит. Мне доносить не надо, у меня уши есть. — Он оглядел мастерскую. — Ведомость утверждена правлением. Правление — это девять человек, из них четверо ваши же, механизаторы. Кто недоволен — идите к ним.

— Иван Степанович, — начал Твердохлеб.

— Я не закончил.

Твердохлеб замолчал.

— Кто пойдёт жаловаться в район — тот пусть сначала подумает. Район проверять приедет не председателя. Район приедет проверять хозяйство. Вы понимаете разницу?

Он подождал.

— Проверят весовую. Проверят списание. Проверят, у кого сколько соломы во дворе лежит и откуда. — Лобанов помолчал. — У меня во дворе тоже лежит. И у тебя, Гнидин, лежит.