После подобных инцидентов редко кто осмеливается высунуть нос не то, что на улицу — даже за окошко глянуть, не говоря уже о том, что в каждом визитёре мог казаться новый убийца. Но князь Таннарил не мог отложить запланированные встречи. Сегодня он должен дать аудиенцию лучшим людям из числа местного купечества первой гильдии — и мусульман ширванских, и ведших в провинции свои дела русских, немцев, персов. Однако жене альв велел из своих комнат не высовываться и детей при себе держать. И охрану негласно усилил — так, чтобы снаружи ничего подозрительного замечено не было.

Всего один вопрос: кто? Ответа придётся подождать. Но сестра должна как можно скорее узнать о том, что за каша здесь заваривается.

Князь повертел в руках свежеочиненное перо и, немного подумав над формулировками, принялся составлять послание. Письмо с приложенным к оному пакетом документов отправится в путь с самым ловким из курьеров — альвом Илваром. Этот точно довезёт.

— Никита Степанович.

— Слушаю, ваше императорское величество.

— Поглядите, с кем наш канцлер почасту беседы имеет.

— А что глядеть-то, матушка? И без того знаю: не токмо с цесарцами, а и с англичанами да датчанами подолгу заседает.

— О чём говорят, вы, конечно, записываете. Подайте экстракт.

Вице-канцлер ловко выудил из своей вечной папки листок бумаги.

— Извольте ознакомиться, матушка. Поют, что те соловьи.

— Хм… — императрица-мать быстро пробежала взглядом по ровным строчкам. — Занятно. Теперь-то ясно, за что супруг мой покойный едва дубинку о спину Андрея Иваныча не обломал перед Ништадтским миром… Кстати, об оном мире. Не кажется ли вам, Никита Степанович, что зазорно победившей стороне платить проигравшим какие-то деньги?

— Два миллиона талеров государь Пётр Алексеевич согласился платить лишь для того, чтобы никто его права на земли Лифляндии да Эстляндии не оспорил. А после отсылал золото да серебро ради Елизаветы Петровны.

— Лизоньке на булавки, как он говаривал. Помню. Только не на украшения те деньги Лиза тратила…

— … а на пенсионы отдельным персонам в риксдаге, матушка, всё верно. И те выплаты растянули на годы, ныне посылаем с доходов, что с новоприобретенных земель имеем.

— Ведомо мне, что ещё два платежа за нами. Так?

— Так, матушка.

— Вот мой приказ: ни копейки более не давать. Самим потребны.

— Чем отговоримся?

— Войной с османами и отговоримся. Коли Карлуша, Лизонькин муженёк, возражать станет, надобно ему предложить участие в военных действиях. Флот у шведов ещё хорош. Только на тех условиях мы ему остатнее выплатим. Коль не согласится, то ни единой денежки более не увидит… И ещё, Никита Степанович… Мы с Петрушей по весне сразу в Тавриду отбудем, в Петербург заезжать не станем. Только о том пока никому ни слова… Готовьтесь сразу дела у Андрея Иваныча принимать. Недужен он, пора бы на отдых, в деревню… натуральных соловьёв слушать, а не этих, дипломатических… Вам, пока мы к бою с турками готовиться станем, за наследником, Павлушей, присматривать, да за самой империей. А то мало ли, вдруг кто пожелает отсутствием нашим воспользоваться.

— Перемены, матушка?

— Без них никак, Никита Степанович. Сей мир меняется куда быстрее, чем альвийский, едва за оным поспеваю… Да, как приедете в Петербург, держите светлейшего князя Меншикова поближе. Дело какое-никакое поручите, чтоб всегда на виду был. А то пишут мне, будто снова какие-то переговоры с голландскими да английскими банкирами ведёт. Не нравится мне сие.

— Отчего вы и его в деревню не вышлете?

— Слать покуда не за что. Мы, альвы, за умысел не караем, токмо за деяния. Вот как действовать Данилыч начнёт, так вы его за жабры и возьмёте. Граф Девиер вам в помощь. Шурина своего он сильно не любит. А пока… пока просто следите. Может, и нет в его мыслях ничего противозаконного.

За окнами королевского замка завывала припозднившаяся метель. Запертые в его стенах непогодой монархи и дипломаты сейчас творили политику — каждый свою. И их слова отзовутся делами уже по весне.

Как однажды выразился покойный курфюрст Саксонии и король Польши Август Сильный, у шведской королевы Елизаветы всего лишь женский ум, зато его много[1]. Дочь Петра Алексеевича знала о словах Августа и была вынуждена признать, что тот прав. Она всего лишь женщина, но горе тому, кто подумает, будто сие есть недостаток.

Окинув мысленным взором нынешнюю карту Европы, Лиза хитро прищуривалась. Три из четырех дочерей прежнего русского императора благодаря политическим бракам расселись вокруг Балтийского моря. Старшая, Аннушка, держит Голштинию и Киль. Сама Лизонька правит Швецией. Теперь Наташа в Кёнигсберге. Неудивительно, что посол Дании так нервничает и забрасывает шведскую королевскую канцелярию раздражёнными письмами от своего монарха.

Лиза помнит, какое недовольство царило в стране юго-западнее пролива Эресунн, когда батюшка намеренно «забыл» включить в Ништадтский мир пункт о возвращении южных земель Швеции под власть короля Фредерика Датского. «Ни единой виктории не одержали, а туда же, земли делить!» — возмущался тогда Пётр Алексеевич, и присовокуплял к сказанному несколько крепких словечек. Дочь, невзирая на малолетство, тогда полностью с батюшкой была согласна. Вот только подобное отношение подтолкнуло датчан в объятия Англии, с которой первый русский император побил все горшки.

Пока в Стокгольме распоряжается Елизавета Петровна, островитяне сюда не сунутся, по крайней мере, открыто. Но на их верфях уже ощущалась нехватка качественной русской сосны для мачт и пеньки для канатов. Использовали ломкое норвежское дерево, которое английские моряки не зря именовали «дьявольским». Такая мачта могла не выдержать крепкого ветра, а значит, британские корабли имели заведомо проигрышное положение перед теми же французскими, шведскими. И русскими.

Пока на военном флоте «вывозила» отличная выучка британских морских офицеров. Но торговый флот, получавший, по сути, объедки при строительстве новых кораблей и «донашивал» расшатанное старьё, уже изрядно страдал от океанских бурь. Если раньше английские купцы теряли из-за штормов каждое двадцатое судно, то сейчас — каждое десятое не являлось в пункт назначения. Вместе с оными шли на дно и товары, и прибыльность морских перевозок. То ли ещё будет, ведь корабли ремонтировать надобно, а чем?.. Тем желаннее становились для англичан сухопутные владения и пути. И тем отчётливее Лиза понимала, что рано или поздно они вернутся в Стокгольм, чтобы вышвырнуть отсюда её саму вместе с детьми.

Впрочем, дочь Петра Великого тоже не сидела сложа руки. Насмотревшись на отца, она тоже создала в Швеции тайную службу, для которой интересы отечества были превыше каких бы то ни было вопросов. Заведовал оной не какой-то вельможа, а выходец из самых что ни на есть низов: сын корабельного плотника по имени Густав Содерстрём. Это был битый жизнью северный волк, половину жизни отдавший служению на шведском флоте. Попал в плен при Гангутской морской баталии, сбежал, снова служил. После мирного договора старый моряк с его ранами и болячками оказался не нужен. Однако повезло: молодому королю Карлу Тринадцатому замолвили словечко за бывшего старшего матроса, который самостоятельно изучил грамоту, цифирь и навигацию. Содерстрём попал на службу к монаршему семейству. Так-то он теперь командовал личной яхтой короля и королевы «Тре крунур», причём исполнял обязанности капитана весьма успешно. А неявно — собирал сведения для их величеств. Ведь у бывшего матроса оказалась уйма знакомых и родственников среди прислуги в домах знатных и богатых шведских семейств. В своём высокомерии знать даже не подозревала, насколько информированными могут оказаться их кучеры и горничные.

Между прочим, Содерстрёма совершенно не беспокоило происхождение королевы. Напротив: старому волку льстило то, что нынче он служит дочери государя, сумевшего побить Карла Двенадцатого. Кроме того, он видел, что королева всегда действует в интересах Швеции, и когда по Стокгольму где-то с год назад поползли слухи, что, дескать, её величество собирается все гавани и корабли подарить русским, быстро вычислил их источник и принял меры. Слухи пропали, словно по волшебству, а в Копенгаген отправилось письмо с настоятельной рекомендацией сменить посла.