Только теперь в зале никто не улыбался.

Он читал двадцать минут.

Он прочитал по семи пунктам, и по каждому пункту у него была цифра, дата и ссылка на документ, и я, сидя в президиуме, видел, как Гаврилыч по ходу чтения дважды заглядывал в свои бумаги.

Из семи пунктов три были закрытые.

Комиссия отчиталась о том, что по прошлогодним замечаниям сделано: книга истории полей найдена и представлена; положение о фонде материального поощрения пересмотрено, доля механизаторов доведена до двадцати шести процентов; штатная единица кузнеца замещена с июля восемьдесят третьего.

Кузнец — это был Гуров.

Гурова оформили кузнецом в июле, после того как февральское собрание, и он с тех пор получал по ставке, а не по нарядам на общие работы.

Четыре пункта были новые.

По ним я не буду пересказывать, потому что это отдельная история и она не про меня. Скажу только, что четвёртым пунктом шёл нефтесклад и что Митрич произнёс с трибуны фамилию Кузьмина ровно один раз и в таком контексте, что это никого не задело.

Кончил он так же, как год назад.

Он снял очки и посмотрел в зал.

— Комиссия свою работу за отчётный год считает удовлетворительной. За позапрошлые годы — нет.

И пошёл со сцены.

В этот раз ему хлопали.

Прения открыли в час.

Выступали шестеро, и выступали нормально: про дорогу к дальним полям — опять Гнидин, про фермские дела — Сычёва, про клуб — неожиданно Верка, и выступила она хорошо, коротко и по делу.

Потом дали слово мне.

Дали не потому, что я поднял руку, а потому, что бригадир комплексной бригады выступает на отчётном собрании по регламенту.

Я вышел и говорил семь минут.

Говорил я по бумажке, которую написал накануне: итоги уборки, состояние ремонта, план на весенне-полевые, две просьбы к правлению.

Обе просьбы были мелкие и обе были удовлетворены.

Хлопали ровно.

Ни одного вопроса из зала мне не задали, и, сходя со сцены, я поймал себя на том, что это самое пустое выступление, которое я слышал за оба собрания, — и что оно моё.

Год назад я говорил двадцать две минуты и меня ударили.

Сегодня я говорил семь минут по бумажке, и мне похлопали и забыли.

Матвеичу я обещание выполнил в перерыве.

Ефим Матвеевич — ветеринарный фельдшер, восьмидесяти лет, работавший на этой ферме с пятьдесят второго года, — в мае восемьдесят второго провёл меня по всем коровникам и показал всё, чего я до тех пор не видел.

Тогда я ему пообещал одну вещь.

Я сказал: «Матвеич, я про транспортёр не забуду».

Транспортёр — это навозный транспортёр в шестьдесят первом коровнике, который встал в августе восемьдесят первого и который два года убирали лопатами четыре женщины, по три с половиной часа два раза в день.

Он не работал двадцать девять месяцев.

В январе восемьдесят четвёртого я его сделал.

Сделал не я один: скребки достал Кузьмин ещё в октябре, до того как его сняли, цепь перебрал Мещеряков, ставили мы её вчетвером три дня, и январь для этого был выбран потому, что в январе в мастерской делать нечего.

Никакого подвига тут не было.

Была одна старая цепь, четыре человека и три дня в мёртвый сезон.

В перерыве Матвеич подошёл ко мне сам.

Он подошёл, взял меня за рукав.

— Двадцать девять месяцев.

— Двадцать девять.

— И один месяц. — Он держал меня за рукав. — Ты его за месяц сделал.

— За три дня, Матвеич.

— За три дня, — повторил он. — Двадцать девять месяцев и три дня.

И отпустил рукав, и пошёл, и я ему вслед ничего не крикнул.

Митрича я нашёл после собрания.

Нашёл я его в фойе, где он стоял один у окна, в пиджаке, и ждал, когда рассосётся у гардероба.

— Дмитрий Егорыч.

— А, Лыткин.

— У меня к вам дело.

Он посмотрел на меня.

— Рекомендация?

— Рекомендация.

— Лапин говорил, что ты придёшь. Ещё в ноябре.

— Я в ноябре не пришёл.

— Не пришёл, — согласился он. — Три месяца думал.

Он отошёл от окна и сел на скамейку — ту самую, на которой в ноябре сидела Зина.

— Садись.

Я сел.

— Ты почему три месяца не шёл? — спросил Митрич.

— Некогда было.

— Врёшь.

Выговорил он это спокойно, без всякого нажима.

— Ты не шёл, потому что тебе от Лапина было легко получить, а от меня будет неприятно, — продолжал Митрич. — И ты правильно понимал.

Я молчал.

— Ну давай. Отвечай.

— На что?

— На то, зачем ты вступаешь.

Вот этого вопроса я ждал.

Я к нему готовился, честно говоря, с ноября, и у меня было заготовлено три ответа, и все три были приличные.

Первый — про то, что должность требует.

Второй — про то, что я хочу иметь возможность влиять на решения, а без билета на правлении ты присутствуешь, а не решаешь.

Третий — про отца.

Я начал со второго.

— Я хочу иметь возможность влиять на…

— Стоп.

— Ты мне тут не рассказывай. Мне восемьдесят три года. Я в партии с сорок четвёртого. Я таких, как ты, видел столько, что ты себе не представляешь.

Он снял очки и стал их протирать.

— Ты работящий. Голова у тебя есть, я в прошлом году слышал. Из тебя выйдет председатель, если не сопьёшься.

— Спасибо.

— Это не похвала. Я констатирую.

Он надел очки.

— Я тебе рекомендацию дам. И дам сегодня, я её дома напишу. Только я сначала одно услышу.

— Что?

— Правду.

Я сидел на скамейке в фойе клуба.

Мимо шли люди, гардероб гудел, кто-то в углу громко пересказывал выступление Сычёвой, и было слышно, как Верка гоняет пацанов от буфета.

— Не понимаю, что вы хотите услышать.

— Понимаешь.

Он повернулся ко мне всем корпусом.

— Скажи мне вслух, — потребовал Митрич, — что ты вступаешь, потому что без этого тебя дальше не пустят.

Я молчал.

— Скажи, — повторил он.

— Дмитрий Егорыч…

— Скажи, Лыткин. Одно слово.

И я сказал.

— Потому что иначе меня не пустят дальше.

Митрич кивнул.

— Вот и хорошо.

— Что хорошо?

— То, что ты это вслух выговорил.

Он положил руки на колени.

— Я тебе объясню, зачем заставил. Не для того, чтоб унизить. Ты, я вижу, обиделся.

— Не обиделся.

— Обиделся, ну да ладно.

Он помолчал.

— Тут вот какая штука. Вступают все одинаково. Кто-то верит, кто-то не верит, а вступают одинаково — потому что без этого нельзя. И это, Лыткин, не грех. Это положение вещей.

— А что грех?

— А грех — это когда человек себе двадцать лет объясняет, что он вступил по убеждению.

Он посмотрел на меня.

— Ты сейчас выговорил это вслух. Ты это будешь помнить. И через двадцать лет, когда всё повернётся, ты не будешь врать ни другим, ни себе.

Я сидел и смотрел на него.

Ему было восемьдесят три года, он был в партии с сорок четвёртого, он в феврале прошлого года встал и объявил, что три года подписывал что принесут и что это его вина.

И он сейчас произнёс: «когда всё повернётся».

— Дмитрий Егорыч. А почему «когда»?

Митрич встал.

— Потому что всегда поворачивается. Я четыре раза видел.

Ситников в это время стоял у стены.

Он стоял метрах в пяти, у стенда, и делал вид, что читает объявление, и, судя по всему, слышал весь разговор от начала до конца.

Митрич его тоже видел.

— Владимир Гаврилович!

Ситников обернулся.

— Я Лыткину вторую даю. Завтра принесу.

Ситников кивнул.

— Хорошо, Дмитрий Егорыч.

— Ты его на бюро когда ставишь?

— В марте.

— Ставь.

И Митрич пошёл к гардеробу, а Ситников остался стоять у стенда.

Он стоял и смотрел в пол.

Я поймал его взгляд один раз — он поднял глаза и тут же опустил, — и в этот момент я вспомнил, как он в октябре, в темноте у забора, выговорил: «Я тебе в феврале не помог. Я тебе не буду объяснять почему».

Он мне так и не объяснил.

Ни в феврале восемьдесят четвёртого, ни в марте, ни в апреле.