— Чтоб завтра было откуда.

— Логично.

— Тут всё логично, — сказал третий, не разгибаясь. — Кроме бензина.

Смеялись мало, потому что смеяться с лопатой неудобно.

Полосу укатали к утру шестого.

К утру шестого не было ничего другого.

Не было горючего: бензин стоял где-то позади, на дороге, вместе с той самой стоянкой, которую я видел в январе и которая с тех пор, кажется, только меняла место. Не было связи: приёмник привезли, а питание к нему — нет. Не было ремонта: летучку ещё вытаскивали в двенадцати километрах. Позже выяснилось, что на это ушло двое суток.

Была полоса. Полоса была хорошая.

Костин пришёл пешком, последним, с ящиком на плече. Он шёл от дороги через поле по прямой, потому что по дороге было дальше, и дошёл в грязи по колено.

— Смешно, — сказал он.

— Что смешно?

— Что мы всегда успеваем сделать то, что делается лопатой.

Он поставил ящик и сел на него.

— А то, что везут, никогда не успевает.

— И что с этим делать?

— Полосу исправишь лопатой. Бензин и летучку лопатой не подтянешь.

— А если знать заранее?

— Тогда не поставишь задачу раньше бензина и летучки, — сказал Костин. — Только про задачу решают не у машины.

Он сказал это без обиды. Он вообще редко обижался: обижаться ему было некогда.

Машины перелетели седьмого утром — быстро, потому что перелетать было близко.

Их посадили, откатили под маскировку и оставили стоять. Заправлять было нечем.

К обеду привезли бочку. Одну.

— Это шутка? — спросил кто-то.

— Это бочка, — сказал старшина, который её привёз. — Остальные там же, где были. Я взял, что смог поднять.

Задачу на восьмое поставили с вечера. Задача была небольшая и по времени короткая, и под неё как раз хватало того, что привезли.

Утром восьмого Костин обошёл машины и у одной остановился.

Я стоял в стороне и видел всё, но не слышал, о чём он говорил с техником. Потом он отошёл и пошёл к командиру.

— Эту не выпущу.

— Причина?

Костин назвал то, что увидел, и отдельно сказал, чего ещё не установил.

— Точно?

— Не точно. Я не могу сказать, что она развалится. Я могу сказать, что не подпишу.

Командир посмотрел на поле, потом на часы, потом опять на поле.

— Без неё в срок не уложимся.

— Знаю.

— Ты понимаешь, что мы её тогда не выполним в срок?

— Понимаю.

— И всё равно не подпишешь.

— И всё равно.

Командир не отошёл.

— Костин. Мне она нужна на два часа.

— Я знаю, на сколько.

— Два часа.

— Хоть на двадцать минут.

Командир отвернулся и больше не просил. Молчал он тяжело, и было видно, что машина ему нужна.

Потом он повернулся ко мне.

— Товарищ капитан, вы у нас проверяющий. Скажите ему.

— Не скажу.

— Почему?

— Потому что это не моё решение и я его не имею права отменить. Даже если бы оно мне не нравилось.

— А оно вам не нравится?

— Оно мне нравится, — сказал я. — Но это ничего не меняет.

Командир помолчал.

— Ну и хорошо, — сказал он.

Он взял свою рабочую тетрадь, открыл на чистом и написал в ней сам, при нас: что техник-лейтенант Костин отказался подписать выпуск такой-то машины, что отказ принимается, что задача переносится, и число. Потом поставил подпись и подвинул тетрадь Костину.

— Распишись, что отказал.

— Есть.

— И не бегай ко мне завтра с этой же машиной, если сам не поверишь.

— Не побегу.

Техник этой машины подошёл ко мне после, сам.

— Я бы её выпустил, — сказал он.

— Почему?

— Потому что я её знаю дольше всех.

— А он?

— А он подписывает.

— И что из этого?

— И ничего, — сказал техник. — Я бы выпустил. А подписывать не мне. Так и должно быть.

Он постоял и добавил:

— Только вы ему не говорите, что я бы выпустил.

— Не скажу.

Задачу перенесли на девятое. На следующий день её пришлось делить надвое, и вторую половину так и не сделали.

Никто не сказал ни слова про то, что мы её не сделали. Это было хуже, чем если бы сказали.

Но до этого, восьмого во второй половине дня, на нашу полосу села чужая группа.

Они шли не к нам. Они меняли площадку — свою переднюю на другую, ещё более переднюю. Как выяснилось на вечернем разборе, короткий маршрут выбрали, чтобы беречь остаток горючего.

Я стоял на старте, когда они появились.

Дежурный услышал их первым и сказал: «Не наши». Потом поправился: «Наши, но не наши».

Появились они плохо.

Они шли вразброс. С земли было видно только, что строя уже нет. Над полем стояла низкая муть, до высоты дыма от костра.

Первый прошёл над полосой и ушёл вправо, за лес.

Второй сел с ходу и почти без выравнивания.

Третий сел за ним и едва не наехал.

— Куда он лезет…

— Он не лезет. Он садится.

— Он садится на того.

Кто-то побежал по краю полосы, махая шапкой, и это было всё, чем ему могли помочь.

Дежурный по старту побежал с флажками наперерез четвёртому и не пустил его на полосу — просто не дал знака.

Четвёртый ушёл на второй круг, и его было слышно долго, потому что он ходил где-то за лесом и не выходил.

Дежурный ругался. Он ругался не на лётчиков, а на то, что у него нет ничего, кроме двух флажков, и что сказать им он ничего не может.

— У них приёмники есть? — спросил я.

— У кого-то есть.

— А у вас передатчик?

— А у меня фанерка и мел.

Первый вернулся из-за леса и сел, когда полосу освободили. Четвёртый всё не выходил. Минуты три его слышали за лесом, потом стало тихо.

Потом на дальнем краю, за канавой, в поле сел четвёртый.

Не на полосу. В поле.

Побежали туда все, кто был свободен, и я побежал тоже. Нога уходила по щиколотку.

Машина стояла в поле, задрав хвост. Через минуту вокруг неё выступила вода: под коркой оказалось мокро.

Лётчика вынимали втроём. Он был в сознании и ругался. Правая рука у него не работала, и лицо было в крови от рассечённой брови.

— Держи под спину.

— Держу.

— Не тяни за руку.

— Я не тяну.

— Тянешь.

Его вынесли и понесли, и он всю дорогу говорил, что дойдёт сам.

Пока несли, он несколько раз спросил, цела ли машина. Ему сказали, что цела. После этого он больше не спрашивал.

Своей санчасти у нас на площадке не было — она шла с тем же обозом, что и всё остальное. Нашёлся фельдшер из батальона, и он сделал то, что мог сделать фельдшер. Потом раненого увезли на попутной, в кузове, на соломе, и в ту же машину сели двое из его группы, чтобы держать.

Уехали к вечеру.

Собрались уже в темноте, в той землянке, где было теплее, — наши и один чужой, который остался.

Разбор вёл местный командир. Вёл при нас: чужому старшему завтра надо было докладывать своему командиру, которого здесь не было.

— Кто вёл?

— Я, — сказал чужой старший.

— Когда рассыпались?

— На третьей минуте после отрыва.

— Почему?

— Потому что я их не видел.

— А они тебя?

— Кто как.

Чужой старший говорил ровно, несколько раз возвращаясь к третьей минуте, но места, где всё началось, не назвал.

— У вас в группе назначали, кто принимает, если контакт потерян? — спросил местный командир.

Чужой старший поднял голову.

— Нет.

— А почему?

— Потому что у нас так не делают. У нас как написано.

— А написано что?

— Что порядок проверен.

В землянке стало тихо тем особым образом, когда тишина относится не ко всем, а к одному человеку. Я в этот момент смотрел на свои руки, и это было единственное, что я мог сделать прилично.

Командир не стал продолжать. Он посмотрел на меня — коротко, один раз — и не сказал ничего.

— Товарищ капитан, — сказал чужой старший, — а вы что скажете?

Я мог сказать многое, и половина из этого была бы неправдой.

— Скажу три вещи, — сказал я. — Первое: у вас в группе есть привычка идти по общей строке и не ставить себе местного предела. Эта привычка есть, я её сейчас слышал, и я её запишу.