Намётанным глазом Захарка, точно так же походя слепив снежный комок и бросив его за ледяную стенку, увидел, что и внизу, в васильковых семёновских кафтанах, вокруг «штурмующих» расставлены солдаты из особой роты. Эти зорко присматривают за всеми, кто «берёт крепость» — чтоб шалости какой опасной не учинили. Половина, если не более, из присматривающих — альвы, уж точно не пропустят, если кто на государя умышлять вздумает… И всё же откуда-то взялось у Захарки свербящее чувство тревоги, и никак не желало его отпускать.

Пожив на улице, не без труда уйдя от лихих людишек, что желали его, такого ловкого, в свою ватагу завлечь, орловский сирота научился доверять своему чутью. Если оно шепчет: «Гляди в оба!» — значит, гляди в оба. А если кричит: «Берегись!» — значит, беда совсем рядом. Без оного голоса давно бы богу душу отдал. Захарка Озеров начал потихоньку перемещаться в сторону юного императора, самозабвенно швырявшего снежки вниз, будь они неладны.

На его перемещения тут же обратил внимание господин поручик. Геллан, сохраняя веселое праздничное выражение лица и даже задирая «супротивников» под стеной словесно, также начал потихоньку сдвигаться к Петру Петровичу. Чутью своего денщика альв доверял полностью — после того, как убедился в его эффективности.

— Тихо, — негромко шепнул Захару Геллан, когда поравнялся с парнишкой. — Снежки пока не кидай. Как увидишь неладное — вот тогда в него и брось.

Захарка согласно кивнул, чувствуя, как подспудный внутренний шёпот начинает нарастать, превращаясь в гулкий набат, стучавший кузнечными молотами в ушах. Он стянул форменные перчатки, заткнул их за пояс и принялся лепить крупный снежок. От тепла рук ком снега превратился в ядро, покрытое ледяной коркой, а сами ладони стали неистово зябнуть. Но Захарка уже не обращал на это внимание.

Неприметного человечка в обычном городском полушубке, подбитом недорогим лисьим мехом, и шапке с беличьей оторочкой денщик выцепил из толпы, едва тот слегка отделился от веселой массы людей и… потянулся вбок, к какой-то колоде, торчавшей из снега. Затем в руке человечка зоркий Захарка углядел нечто темно-серое и угловатое, что упомянутый тут же упрятал в набранный руками снег и принялся укатывать в снежок… Голос чутья превратился в колокольный набат. Сын дворянский с гиком метнул припасённую полуледышку в означенного человечка и одним прыжком очутился рядом с юным государем. И вовремя: помеченный его манёвром человечек тоже метнул свой снаряд — на диво метко, аккурат в Петра Петровича. Если бы не Захарка, то и угодил бы упрятанный в снег увесистый камень императору в лицо. А так денщику прямиком в затылок, прикрытый лишь треугольной мундирной шляпой да копной светлых волос.

Сознание разом помутилось. Уже падая под ноги мальчика-царя и его старшей сестры, Захарка услышал, как поручик Геллан что-то сказал своим сородичам, находившимся внизу под ледяной стеной. Не крикнул — именно сказал, по-альвийски. А затем его самого кто-то подхватил и куда-то повёл, в сторону. Это было последним, что запомнил Захарка

— Ловок, шельма, — полчаса спустя поручик Геллан докладывал о результатах быстрого и довольно жёсткого допроса задержанного. — Едва мои солдаты его скрутили, тихо, чтоб переполох не поднялся. Даже за ножик успел схватиться, да бог миловал.

— В чём сознался?

— Слуга князя Василия Лукича Долгорукова. Однако, ваше императорское величество, на другого князя из того Дома работал, покуда хозяин в Европе с дипломатами беседует, — ответил альв. — Имени не назвал, однако мы с ним ещё всерьёз не говорили.

— Поговорите, поручик, да чтоб всё выложил, — хмуро проговорил юный император. — Денщик ваш отличился, за старание ему полный солдатский лейб-гвардии чин и жалованье назначаю, да награду в тридцать рублей золотом. А вам сто — как положено по уставу роты. Голову парню вашему тем камнем разбило, пусть пока мои лейб-медики о нём позаботятся.

— Благодарствую, ваше императорское величество, — изящно поклонился Геллан.

— Ступайте, Андрей Осипович.

Едва альв скрылся за дверью, мальчик обернулся к стоявшим поодаль матушке и сестре с братцем.

— Каково я с ним поговорил, мама? — задорно улыбнулся юный император.

— Ты у меня умница, — Раннэиль ответила сыну другой улыбкой — материнской, ласковой. — Весь в батюшку. Важно, что ты тогда, на стене, не испугался.

— Испугался, — признался мальчик со вздохом. — Показывать того не стал. Никак не можно было: на меня солдаты да обыватели глядели, люди, альвы. А я же царь… Ну, а как там тот парень?

— Лизавета Васильевна говорила — шишка будет изрядная, а голова цела, только кожа рассечена, — ответила Наташа. — Матушка, можно я ей помогу?.. Ты же знаешь, к делу лекарскому прилежание имею.

— Не в этот раз, Наташа, — сожалеюще вздохнула Раннэиль. — У нас ещё ужин в обществе царственных пруссаков, отца и сына, надобно и сие пережить. А завтра нам всем в путь… в Кенигсберг, где ты кронпринцессой станешь.

Царевна поскучнела и даже покривилась.

— Фридрих сей злокознен, матушка, и я ему не по сердцу, — выдала она, немного подумав. — Как с оным жить стану, представить не могу.

— А ты помни, что Гогенцоллерны суть курфюрсты Бранденбургские, — заговорщически подмигнула ей мачеха. — Пруссия для них не вотчина, да и не особенно их там любят… Ну да бог с ними, и с отцом, и с сыном.

— Воевать с ними рано или поздно доведётся, — поморщился Петруша.

— Доведётся. Но я уж извернусь, чтобы у тебя было время подготовиться к тому, сынок…

Единственным, кто в этой комнате просто молчал, остался Павлуша. Но один-единственный взгляд на младшего сына — и Раннэиль увидела: малыш всё понял и сделал выводы.

Она и без того воспитывала Павлушу как помощника для старшего брата. Так испокон веков было заведено у альвов. А нынче своими глазами увидела, что уже может гордиться первыми успехами на сём поприще.

— Ах, ваше императорское величество… Милостивы вы, да сей милостью вон как пользуются. Снова Долгоруковы. Ничему их не научил разгромленный Петром Алексеевичем заговор.

— Если б только они. Половина — не просто Рюриковичи да Гедиминовичи, без многих мы и обойтись-то сей час не можем. Василий Лукич-то хитёр. Сам в заговор, как и тогда, не влез, но своих сродников не выдал… Они ведь умудрились даже Юсупову втянуть, даром, что монашка.

— Не соизволит ли ваше императорское величество отдать приказание насчёт инока Ионы?

— Не соизволит, Никита Степанович. Инок Иона, я сие доподлинно ведаю, и слыхом не слыхивал ни о чём. Едино лишь имя его знаменем для заговорщиков стало. Не постеснялись прочить его, обеты монашеские дававшего, на престол вместо сына Петра Великого. И даже Павлуша не остановил, наследник официальный.

— Однако же покуда жив инок Иона, так и останется он знаменем для любых недовольных.

— Мёртвый породит самозванцев, как на Руси уже бывало.

— Ваша правда, матушка государыня. Всё же и в монастырских стенах держать его никак не возможно. Именно потому, что отравят ненароком, а за стенами в тот же миг Лжепётр объявится.

— Так привезите его в Петербург, Никита Степанович. Пусть владыка Феофан его в какой-никакой чин церковный произведёт, чтобы всегда под присмотром был да богу служил у всех на виду… Да хоть бы и настоятелем какой церкви, для начала… Даст Всевышний, так и через годы патриаршество можно будет возродить, и патриарх готовый назреет. Но чтоб его все каждый день видели, живого и здорового! И прихожане, и твои люди, и синодские! И чтоб сбежать не вздумал! Головой за внука петрова отвечаете!

— Приказ ясен, матушка. А кто к оному шастать да шептаться станет, того примечать.

— Исполняйте, Никита Степанович, бог вам в помощь…

«Восток — особый мир. Не похож ни на наш, ни на ваш прежний», — так напутствовал ширванского губернатора, светлейшего князя Михаила Таннарила государь ещё в самом начале этой истории. И альвийский Высший из Высших имел множество случаев убедиться в его правоте.