В капонире на гвозде висел лист. Копоть прошла по нему снизу вверх и остановилась посередине. Таблица была расчерчена под линейку; в первом столбце — фамилии, дальше часы и несколько сокращений, которых я не знал. График дежурств, работ или запусков — по месту не определить.

Я снял лист. Бумага промёрзла, на сгибе сразу лопнула. На обороте проступали продавленные строки: кто-то писал с нажимом, торопясь успеть в узкие клетки.

У нас такие клетки тоже любили. Пустая строка беспокоила любого начальника сильнее неверной, потому что неверную можно было подписать и отправить дальше, а пустая прямо показывала: работа ещё не сделана.

Я вернул немецкий лист на гвоздь. Читать из него победу было нечего. Люди вели график, грели машины, потом получили приказ и ушли. Что успели, сожгли; что не успели, досталось Лунину.

В июле мы уходили так же. Тогда пожилой моторист долго держал спичку у бензиновой лужицы и всё ждал другого приказа. Другого не пришло.

Теперь запах горелого топлива стоял на чужом поле.

К вечеру БАО отвёл нам жильё. Немецкая землянка у леса уцелела наполовину: один накат сдвинуло, трубу печки смяло, вход занесло землёй. Старшина распределил работу ещё до посадки последней машины. Одни вскрывали вход, другие таскали от барака целые доски, третьи ставили печную трубу из двух обрезков. К темноте крыша держала снег, печка дымила только внутрь и на нарах можно было лечь, если не выпрямлять ноги одновременно всем.

Никакого чуда. Просто сапёры показали, где не копать, БАО привёз инструмент, старшина не стал ждать второго приказа, а люди уже знали, что сначала закрывают крышу и трубу, потом делят нары.

Моего участия не понадобилось.

Ерохин закреплял нижнюю доску. Немецкий гвоздь вошёл криво, вылез остриём наружу. Ерохин выдернул его клещами, распрямил на обухе и забил с другой стороны.

— Надолго здесь? — спросил он.

— Не знаю.

Он оглянулся на капониры, соломенные маты и печную трубу без верха.

— Эти тоже, наверно, не знали.

— Наверно.

Ерохин проверил доску коленом. Она держала. Он взял следующий гвоздь и больше ни о чём не спрашивал.

Через полчаса старшина выгнал нас из землянки: печь надо было прокалить без людей, пока не перестанет чадить. Мы вышли к стоянкам. В темноте поле опять стало пустым, будто полк ещё не прилетел. Только под чехлами потрескивал остывающий металл да у капонира переговаривались часовой и моторист.

Ерохин нашёл свой Як по белой тряпице на стойке. Днём после посадки он не стал рассказывать, как удержал машину на колее. Теперь тоже прошёл мимо хвоста, присел возле колеса и провёл рукавицей над землёй, не касаясь снега.

— Завтра здесь продавит, — сказал он. — Если потеплеет.

Под коркой оставалась рыхлая земля. Я видел её и при рулении, но думал о колышках сапёров и не отметил.

— Скажи технику. И следующему звену перед посадкой.

Ерохин поднялся, однако к технику пошёл не сразу.

— Вы сами не скажете?

— Ты нашёл.

Он постоял, словно проверяя, не шутка ли это и не отберут ли сказанное у него по дороге. Потом направился к капониру. Через минуту там уже спорили, хватит ли досок под колёса и с какой стоянки начинать. Моего голоса в споре не было.

На новом поле это оказалось первой записью, которую сделал не я.

Двадцать четвёртого нам дали шесть Як на прикрытие штурмовиков западнее Волоколамска.

К этому времени передний край упёрся в Ламу и Рузу. На карте наступление ещё было стрелой, в воздухе оно стало дорогой, вдоль которой немцы отходили, останавливались, снова цеплялись за деревни и били зенитками по всему, что шло ниже облаков.

Штурмовиков было четыре. Их тип и полк мне не требовались; требовались высота встречи, маршрут домой и минуты, после которых у них кончится работа над дорогой. Мы шли тремя парами: моя с Ерохиным впереди и выше, вторая над хвостом штурмовиков, третья ещё выше с солнечной стороны. Два зрительных сигнала повторили на земле. Радио в порядок не включали.

За Волоколамском дорога темнела между снегом и лесом. В одном месте на ней стояли машины, часть уже съехала в обочину. Штурмовики разошлись для атаки, сделали по заходу и ушли на второй. Снизу поднялся дым; одна машина загорелась, остальные расползлись под деревья. Что именно они разбили и сколько людей успело уйти, сверху не посчитать.

Мы не спускались за ними. Истребитель у земли легко находит ещё одну цель и так же легко перестаёт видеть небо.

После второго захода штурмовики собрались и повернули домой. Мы перестроились без команды по радио: нижняя пара осталась над ними, третья срезала поворот и вернулась на солнечную сторону, я с Ерохиным занял внешний край.

Ерохин увидел немцев первым.

Его Як коротко поднял правое крыло и задержал его на миг — условленный сектор. Я перевёл взгляд выше. На солнце блеснули две машины. Они уже шли в снижение к нашей верхней паре.

Старший лейтенант наверху тоже их заметил. Его пара развернулась навстречу, не распуская строй. Немецкий ведущий дал очередь с большой дистанции; трассы прошли ниже. Второй остался выше и прикрывал выход.

Я мог поднять к ним ещё две пары и оставить штурмовиков одних. Вместо этого показал нижней паре держать место и повёл свою вверх, только чтобы закрыть второй заход. Немцы не стали ждать. Ведущий переложил машину, ушёл под своего ведомого, и оба потянули на запад.

Причин я не знал. Нас было шестеро, их двое; у них могла кончаться работа, горючее или терпение. Может быть, они искали отставшего и не нашли. В журнал попадало только то, что было видно: одна атака с дальней очередью, попаданий нет, противник вышел из боя, преследование не велось.

На обратном пути Ерохин держался там, где должен был, но дважды поворачивал голову вправо — в тот сектор, откуда пришли немцы. Я видел белый овал его лица под очками и каждый раз проверял верх. Пусто. Дальняя пара осталась двумя точками, потом пропала на фоне земли.

У самой линии облачность опустилась. Штурмовики вошли под неё первыми, нижняя пара села следом, а мы срезали высоту кругами, не наваливаясь друг на друга. По радио молчали. Ведущий показывал разворот крылом, ведомый отвечал местом рядом.

Мы довели штурмовиков до их стороны линии и вернулись. Все шесть машин сели. Пробоин не нашли, воздушных побед не заявили.

Вечерняя строка заняла меньше минуты.

На разборе Гришин спросил не о том, почему немцы ушли.

— Кто обнаружил?

— Ерохин, — ответил я.

Тот сидел у стены, ещё в лётных штанах. При своём имени выпрямился.

— Как понял, что не наши?

Ерохин помедлил.

— Не понял сразу. Сначала блеснуло. Потом второй не там держался.

— Где «не там»?

Он подошёл к схеме и показал выше нашего замыкающего звена, со стороны солнца. Не дорисовал немцам намерения, не назвал тип, которого не разглядел, не превратил дальнюю очередь в меткую. Гришин переспросил время, сверил с журналом штурмовиков и записал фамилию обнаружившего.

— Сигнал почему крылом?

— Как условились.

— А если бы Соколов не увидел?

— Повторил бы. Потом вышел бы вперёд справа.

Это мы на земле не оговаривали. Ерохин придумал продолжение уже в воздухе, но не понадобилось. Гришин задержал карандаш, затем поставил рядом вопросительный знак.

— Завтра договорите до конца. Всем звеньям.

Не награда и не похвала. Из того, что сделал Ерохин, получилась следующая работа.

В июне я знал дату и направление большого удара, стоял босиком у палатки и не мог заставить никого растащить самолёты. Сегодня я не знал, что немецкая пара окажется справа над солнцем. Ерохин увидел её раньше меня; старший лейтенант наверху повернул без моей команды; Гришин ещё на земле назначил, кто остаётся со штурмовиками.

Я по-прежнему знал, что война закончится в Берлине. Это знание не увидело двух бликов над Волоколамском.

Ерохин увидел.