Гришин пришёл после сумерек. На нём всё ещё была лётная куртка. Сначала поговорил с врачом у двери, потом подошёл ко мне.

— Мост цел, — сказал он. — Подъезд разворотило, настил держится. По нему движение восстановили.

Я молча принял эту строку. Она была для Петьки, если он очнётся.

— Соловьёв не вернулся, — продолжил Гришин. — Купола никто не видел. Его ведомый сел. Ещё две машины повреждены, люди целы.

С Хромовым получалось три повреждённых. Одна из них уже догорала у края поля.

— Кто бил по вам?

— Истребитель с жёлтым коком. Тот же знак, что встречали раньше. Кто сидел в кабине, не знаю.

Гришин посмотрел на меня внимательнее.

— Правильно. Не знаешь — так и пиши. На утренний вылет тебя не ставлю.

— Я годен.

— Это не просьба. Посидишь здесь, пока врач не выгонит. Потом четыре часа сна. Дёмин утром поведёт.

Он положил ладонь на край топчана, не касаясь Хромова. Постоял так несколько секунд и вышел.

Ночь устроилась в избе без темноты. Под потолком коптила лампа, у стены горела маленькая коптилка. Врач дважды возвращался к Хромову, слушал грудь, считал пульс и уходил к новым раненым, которых привозили с дороги. Санитарную машину всё держали готовой. Ехать было нельзя: Петька слабел быстрее, чем освобождалась дорога.

Осиповна работала одна только короткими промежутками. То появлялся санитар, то врач, то шофёр приносил воду. Но каждый раз, когда Хромов начинал метаться, первой рядом оказывалась она. Проверяла повязки, смачивала ему губы, поправляла одеяло. Уколы делала только после того, как врач называл ампулу и время.

— Осиповна, вы присядьте, — сказал я под утро.

— Сядешь — ноги вспомнят, что устали.

Это была самая длинная её реплика за ночь.

Она заметила, что я держу Петьку за запястье, будто сам могу удержать там пульс.

— Не жми. Просто ладонь положи.

Я положил ладонь поверх его руки. Кожа на пальцах оставалась тёплой. Хромов не открыл глаз.

Этой же рукой он позавчера показывал мне, как заранее напрягать ноги и живот перед перегрузкой. Не объяснял, откуда знает, не спрашивал, почему ведущему приходится учиться у ведомого. Просто встал возле топчана, упёрся ладонями в бока и заставил повторить трижды. Потом первым после каждого вылета спрашивал, чисто ли в глазах. Гришин приказал ему докладывать за меня, и Петька ответил «есть» так быстро, что я тогда рассердился.

Теперь ногти с землёй лежали неподвижно под моей ладонью. Я мог перечислить всё, что он сделал правильно в последнем бою: держал место, предупредил о бомбах, принял внешний сектор, повёл горящую машину к полосе. Перечень не менял дыхания. Я всё равно продолжал его составлять — не для оправдания, а потому что без счёта фактов в голове сразу возникал один и тот же кадр: серое поле зрения, нос ниже нужной точки, трасса по правому борту.

За стеной проехала машина. Я поднялся, думая, что пришли за ним. Осиповна выглянула в сени и вернулась.

— Не за нами. Сядь.

Я сел. Она не обещала следующую машину и не объясняла, сколько Петьке осталось. Поставила возле меня кружку с остывшей водой и велела пить самому. Только тогда я заметил, что язык прилип к нёбу, а пальцы снова дрожат — не от перегрузки, от пустоты после неё.

Под утро он очнулся.

Дыхание изменилось. Я наклонился.

— Петька.

Глаза открылись не сразу. Нашли меня.

— Мост? — выдохнул он.

— Стоит. Машины идут.

Он услышал.

Губы сложились трубочкой. Привычное движение. Короткий свист вниз.

Воздух вышел без звука.

Петька попробовал ещё раз. В груди захрипело.

— Не надо.

Я накрыл его руку своей.

Он больше не пробовал.

Глаза закрылись. Между вдохами стало слишком далеко.

Один. Пауза. Ещё один.

Потом — ничего.

Я ждал.

Позвал Осиповну.

Она подошла, проверила пульс на шее, послушала у рта. Расправила край повязки, хотя поправлять уже не требовалось.

— Хромов Пётр? — спросила она.

— Пётр.

— Младший лейтенант?

— Да.

Осиповна записала в журнал фамилию, звание и время. Затем накрыла ему лицо простынёй.

В графе причины она вывела несколько коротких слов. Не «удержал переправу», не «посадил горящую машину». Для журнала существовали ожоги и смерть на медпункте. Всё остальное предстояло сохранить тем, кто видел.

На соседнем топчане застонал раненый. Она закрыла журнал и пошла к нему.

Хромова вынесли в сени и положили на носилки у стены. Соловьёва там не было: его машина упала за лесом, и поисковая команда ещё не вернулась. Рядом лежала аккуратно сложенная шинель, которую позже дадут накрыть Петьку перед выносом.

Я вымыл руки над тазом. Вода стала серой от копоти. Под ногтями осталась тёмная полоска; я тёр её мылом, пока Осиповна не отобрала кусок.

— Кожу сдерёшь.

Я опустил руки. От меня ждали слёз, ярости, хотя бы удара кулаком по стене — не люди, я сам ждал. Ничего не пришло. В голове теснились мелкие обязанности: сказать Гришину точное время, проверить, записали ли Хромова, узнать о поисковой команде, не дать списать жёлтый кок за имя пилота. Такой порядок мог показаться холодом. На деле он был единственной перегородкой между мной и простынёй в сенях.

Когда я обернулся, Осиповна уже смотрела на меня. Без жалости и без настороженности — как ночью смотрела на повязку, проверяя, держит ли. Потом вернула мыло на край рукомойника и пошла в избу. Никакого утешения она не предложила. За это я запомнил её лучше, чем запомнил бы речь.

На дворе рассвело. Механики уцелевших машин уже начинали осмотр, но моторы не запускали. Гришин исполнил приказ: утренний вылет перенесли, Дёмин ждал задачи у штаба. У обгоревшего И-16 выставили часового, пока оружейники не снимут ленты и не проверят, что осталось от боекомплекта.

Лунин сидел на перевёрнутом ящике возле своей землянки. Ладони у него были перевязаны полосами марли — обжёг, когда тянулся к ремням. Увидев меня, он поднялся.

— Умер?

— На рассвете.

Лунин посмотрел в сторону санитарной избы.

— Соловьёва нашли?

— Пока нет.

Он снял с ящика пилотку, надел. Его взгляд задержался на моём лице, потом на вымытых руках. Я ждал обычного вопроса — как держусь, что было в бою, почему не дожал. Лунин спросил другое:

— Ремни у тебя после посадки не прихватило?

— Нет.

— Всё равно проверю.

Он ушёл к стоянке, держа перевязанные ладони перед собой, и ни разу не обернулся.

В палатке никого не было. Тетрадь лежала на топчане Дёмина там, где он оставил её перед вылетом. Планшет стоял у ножки. Я перенёс тетрадь к своему месту, открыл чистый разворот и сначала написал два имени.

Соловьёв — не вернулся; парашюта не видел.

Хромов — умер после посадки.

Ни «погиб по моей вине», ни «сбит Ланге» я не написал. Первое было выводом, который нельзя измерить. Для второго у меня имелся только жёлтый кок.

Ниже пошли наблюдения.

Предупреждение пришло поздно: противник начал с высоты. Первая пара связала Соловьёва, вторая ударила по нему, когда он выводил повреждённого ведомого. Значит, одной пары прикрытия для повреждённой пары недостаточно, если противник сохраняет эшелон сверху. Нужен заранее назначенный резерв; он не должен уходить за первой атакой вниз.

Оборонительный круг позволил семерым оторваться от прикрытия и спуститься к своим. Он не остановил заходы и не вернул высоту. Значит, круг — способ выйти из боя, а не место, где можно ждать победы.

У меня сужалось зрение. Я разгрузил машину раньше потери сознания. Остался в строю, но на несколько секунд открыл внешний сектор. Рядом поставил две черты: раннюю разгрузку не отменять; ведомому заранее знать, кто принимает внешний сектор, если ведущий разгружается.

Потом нарисовал четыре пары — не красивыми ярусами, а так, как они действительно распались в бою. Отдельно отметил Дёмина и его ведомого: они не погнались за жёлтым коком, а пересекли повторный заход и вывели нас домой. Это тоже было фактом.