— Вопрос у меня один, и он всё тот же, — сказал Ратников. — Откуда.

— Я знаю.

— Не перебивайте. Я ещё не спросил.

Он дошёл до последней полосы и постучал по ней ногтем — не по бумаге, а по краю стола рядом.

— За четырнадцать месяцев я проверил всё, что можно проверить. Я нашёл, откуда взяты ваши поздние вещи: половина из них выросла из того, что вы видели у людей, которых я могу назвать поимённо. Это чисто. Это я записал.

— Например? — спросил я.

— Например, то, что у вас с осени сорок четвёртого лежит на отдельном листе. Это не ваше. Это старшего лейтенанта из истребительного полка и младшего лейтенанта, который считал секунды на земле. Я обоих нашёл и обоих спрашивал.

— Допрашивали?

— Спрашивал, — сказал Ратников. — Разница есть, и они её почувствовали. Оба подтвердили, что придумали сами, и один при этом сказал, что вы ему за это ничего не обещали и ничего не дали.

— А ранние?

— А ранние не выросли ниоткуда, — сказал он. — И вот тут я стою уже второй год.

Первый день кончили в семь. Он собрал полосы, я вышел и с полчаса стоял во дворе, потому что в комнате было слишком тепло, а во дворе слишком тихо.

В саду к тому времени кончили пилить.

Второй день начали с того, чем кончили.

— Вы вообще спите? — спросил я.

— Сплю.

— Когда?

— Между.

— Почему так долго вышло? Четырнадцать месяцев.

— Потому что я один и потому что у меня, кроме вас, семнадцать дел, — сказал Ратников. — И потому что ваше единственное, которое нельзя закрыть быстро. У него нет ни свидетеля, ни документа, ни следа. У него есть только вы и ваши бумаги.

— Теперь говорите вы, — сказал Ратников. — Я буду спрашивать про действия. Отвечайте буквально: что делали, когда, при ком. Про то, что думали и чувствовали, не спрашиваю.

Это не было повторением вопросов Веселова. Его версию Ратников не открывал заново и доказательств враждебной работы из моих ответов не добывал. Перед ним лежало моё добровольное объяснение; он сверял с ним действия, даты и источник каждой строки.

Мы работали так часа четыре.

Это была тяжёлая работа, и тяжёлая не тем, чем я боялся. Про действия я отвечал легко: действия я помнил, а чего не помнил, про то говорил, что не помню, и он это записывал так же спокойно.

— Двадцать второго июля прошлого года вы были на площадке, где отменили наряд.

— Был.

— Отменяли вы?

— Нет.

— Кто?

— Командир полка.

— Вы ему советовали?

— Нет. Он меня спросил, и я отказался отвечать.

— Почему?

— Потому что не имел права. И потому что не хотел.

Он записал.

— Первого мая прошлого года вы работали с материалами при плане.

— Работал.

— План вам показывали?

— Нет.

— Вы его видели?

— Я видел кусок карты и три названия.

— Какие?

Я назвал.

— Вы их кому-нибудь повторяли?

— Нет.

— Мне сейчас повторили.

— Вы спросили.

— Правильно, — сказал он и записал и это.

Тяжело стало, когда он вернулся к откуда.

— Хорошо, — сказал он. — Пойдём с другого конца. Вы у кого учились?

— В школе.

— Кто вёл?

Я назвал.

— Он погиб в июле сорок первого, — сказал Ратников. — Я его нашёл. Он был хороший инструктор, но в той школе таких вещей тогда не преподавали.

— Я мог сам додуматься.

— Могли. Один раз. Может, два. У вас их к сорок второму году штук пятнадцать.

— Я читал.

— Что читали?

Я сказал.

— Этого в сорок первом году в ваших руках быть не могло, — сказал он. — Я проверил, где это было. Ближайшее место — не там, где были вы.

— Я слушал старших.

— Кого?

Я назвал троих.

Он посмотрел в свои полосы и назвал мне даты, когда каждый из троих появился рядом со мной. Все три даты были позже того, о чём мы говорили.

Я замолчал.

— Дальше, — сказал Ратников.

— Дальше у меня объяснения нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Вы понимаете, что это плохой ответ?

— Понимаю.

— Он не только плохой, — сказал он. — Он ещё и такой, какой обычно даёт человек, которому есть что скрывать.

— Я знаю.

— И всё равно другого не будет?

— Другого не будет, — сказал я.

— Вам самому от этого легче?

— Мне от этого никак, — сказал Ратников. — Мне надо было спросить. Я спросил.

— Вы когда-нибудь говорили кому-нибудь то, чего не могли знать?

— Нет.

— Ни разу?

— Один раз почти сказал.

— Когда?

— В сорок втором.

— И?

— И не сказал.

— Почему?

— Потому что мне бы не поверили. А если бы поверили — стало бы хуже.

Он записал и это, и записал целиком.

— Вы боитесь? — спросил он.

— Сейчас нет.

— А раньше?

— Раньше боялся. Долго.

— Чего?

— Того, что мне зададут именно этот вопрос.

— И вот я его задал.

— И вот вы его задали, — сказал я. — Оказалось легче, чем я думал. И хуже.

Он положил карандаш.

Мне в эту минуту хотелось сделать одну очень простую вещь: сказать ему правду. Не потому, что стало страшно, — страшно как раз не было. Потому, что он четырнадцать месяцев работал честно, и врать ему было противнее, чем сидеть тут.

Я этого не сделал.

Не из хитрости. Я мысленно произнёс первую фразу в этой комнате, при изразцовой печке. После неё разговор кончился бы и начался другой: без него и без меня, только с тем, что положено делать с человеком, который такое говорит.

— Ладно, — сказал Ратников через минуту. — Тогда я вам скажу, что буду писать.

Тридцатого он объявил.

Объявлял он не один: в комнате был старший инспектор, был писарь и был ещё один человек, которого мне не представили и который за всё время ничего не сказал.

— По линии, которую я вёл, — сказал Ратников, — у меня два вывода. Они разные, и я прошу их не сливать.

Он прочитал первый.

— «Источник необычной для его возраста и подготовки зрелости метода не установлен».

Помолчал и прочитал второй.

— «Данных о враждебной деятельности не установлено».

Потом положил бумагу.

— Поясняю оба, — сказал он. — Первое означает: я четырнадцать месяцев искал и не нашёл. Не «нашёл и ничего там нет», а — не нашёл. Это не в вашу пользу и не против вас. Это про меня.

— А второе?

— Второе означает только то, что написано. Я искал и этого. Данных не установил и утверждаю только результат своей работы, не больше.

— Это разное?

— Совершенно, — сказал Ратников. — И если через десять лет кто-нибудь возьмёт это дело, я хочу, чтобы он увидел две отдельные строки, а не одну удобную.

Старший инспектор ничего не сказал.

Тот, кого мне не представили, за всё время не сказал ни слова и ни разу ничего не записал. Он просидел полтора часа и ушёл первым.

Я не спросил, кто это. Спрашивать было бесполезно, а не спрашивать я за год привык.

— Подписывайте, — сказал мне Ратников. — Вот здесь. Вы подписываете не согласие с выводами: их вам никто не предлагал согласовывать. Вы подписываете, что вам объявлено.

Писарь дописал и подал мне лист.

— Тут внизу.

— Только внизу?

— Только внизу, — сказал он. — Больше вам тут ничего не положено.

Сказал он это без всякого умысла, и это была самая точная формулировка за оба дня.

Я подписал.

Подписывая, я в первый раз за два дня почувствовал не тяжесть, а что-то другое, чему потом долго не мог найти названия.

Кажется, это было облегчение от того, что человек написал «не установлено» там, где не установлено, и не написал ничего другого.

— Дальше не моё, — сказал Ратников и стал собирать полосы.

Собирал он их долго и в том же порядке, в каком раскладывал.

— Товарищ майор.

— Что?

— Спасибо.

Он поднял голову.

— За что?

— За то, что не написали иначе.

— Иначе я и не мог, — сказал Ратников. — Иначе было бы враньём в обе стороны. — Он подумал. — И вот что, капитан. Я вам сейчас скажу одну вещь, а вы её потом обдумаете без меня. Я не знаю, откуда у вас это. Я, вероятно, никогда не узнаю. Но я четырнадцать месяцев смотрел на то, что вы с этим делали, и вот это я знаю хорошо.