— А если крючок за ил зацепится?

— Значит, поднимешь на палец.

За следующие сорок минут Пашка вытащил четыре штуки.

Мишка — одну и был этим оскорблён до глубины души.

— У тебя место, — объявил он. — Ты на моём месте сидишь.

— Так пересядь.

— Не буду.

Домой шли в четвёртом часу, мокрые до колена, с пятью чебаками и одним окунем в старом ведре. Мишка нёс ведро и рассказывал Пашке, как в шестьдесят девятом на этом самом омуте кто-то поймал сазана, которого не смогли вытащить вдвоём.

Я слушал и думал, что этой речки я, оказывается, совсем не помню.

Я тут рыбачил каждое лето лет до шестнадцати. И вот шёл сейчас по берегу, узнавал каждый поворот — и не мог вспомнить ни одного дня отдельно. Всё слиплось в одно летнее пятно с комарами.

Витьку я застал у его дома, над мотоциклом.

«Ява» стояла на подставке, боком, и Витька сидел перед ней на корточках в трусах и в сапогах на босу ногу.

— Не заводится?

— Заводится. — Витька не обернулся. — Чихает.

— На малых или на всех?

— На малых. Едет — нормально. Отпустишь ручку — глохнет.

Я поставил ведро, обошёл, присел.

— Карбюратор снимал?

— Снимал.

— И чего?

— Ничего. — Витька вытер руку о трусы. — Продул, поставил. То же самое.

Я протянул руку, он посмотрел на мою руку секунду и отдал ключ.

Снял, разобрал, вытряхнул на газету. Жиклёр холостого хода был чистый, а вот в канале за ним сидела дрянь — не грязь даже, а лаковый налёт от старого бензина, тонкий, ровный, его продувкой не берёшь.

— Проволочка есть? Тонкая.

Витька принёс кусок гитарной струны.

Я прошёл канал струной, продул, собрал, выставил винт качества на слух — на четверть оборота от того места, где начинает частить.

Витька завёл с первого кика.

Мотор поймал холостые и держал их ровно, не проваливаясь.

— Хм, — выдал Витька.

Он погазовал, послушал, отпустил. Потом ещё раз.

— Я его две недели.

— Бывает.

Он заглушил, выпрямился и стоял, вытирая руки о тряпку дольше, чем требовалось.

— Ты в клуб вечером?

— В баню.

— А. — Витька кивнул. — Ну да.

Он помялся.

— Слушай. — Он глянул в сторону. — А Раиса Аркадьевна… она когда обратно в Красноярск?

Вот оно что.

— Не знаю. Я ей не докладываюсь.

— Она к тебе в поле приезжала.

— Приезжала. — Я поднял ведро. — Спрашивала, почему я трактор за четыре дня собрал, а не за три.

Витька посмотрел на меня.

Потом хмыкнул и стал зачем-то поправлять зеркало, которое стояло нормально.

— Ладно, — сказал он мотоциклу.

Я пошёл домой, и уже от угла обернулся: Витька всё ещё стоял над «Явой» и крутил это зеркало.

На этом мотоцикле он разобьётся. Ногу ему соберут неправильно, и он потом всю жизнь будет ходить с палкой в сырую погоду. Когда — не помню. Может, через год, может, через десять.

К девяностому, помню, он ездил уже на «Урале» с коляской и возил в этой коляске поросят.

Баню мать топила с четырёх.

К семи она пришла с фермы, влезла первой, пробыла там сорок минут и вышла красная, как варёный рак, в платке, обмотанном чалмой.

— Иди. Только не сиди долго, угар.

— Какой угар, ты её с четырёх топишь.

— Всё равно не сиди.

Она собралась и ушла к Кузнецовым — у них была то ли получка, то ли именины, то ли просто суббота, и бабы там сидели уже с шести, и оттуда через два двора слышно было, как они поют.

Я взял чистое, полотенце и пошёл через огород по доске.

В бане было темно и очень горячо. Свет шёл только из окошка в предбаннике, маленького, в четыре стеклышка, и внутри самой мойки я нашаривал шайку руками.

Я вылил на себя первый ковш и минуты две просто стоял.

Потом лез на полок, лежал там, пока не начинало щипать уши, слезал, окатывался холодной из бочки, снова лез. Веник был прошлогодний, берёзовый, лист с него сыпался, и я всё равно отхлестал себя как следует, потому что после месяца сева иначе нельзя.

Из меня выходила зима.

Я вышел в предбанник совершенно пустой, сел на лавку, накинув полотенце, и налил из бидона квасу. Квас был холодный, кислый и с хреном — мать делала на хрене. От первого глотка вышибло слезу.

В окошке синело.

Дверь открылась.

— Ой.

Людка стояла на пороге предбанника с моим пиджаком, перекинутым через руку.

— Я думала, ты уже.

— Не уже.

— Мамка твоя сказала — ты в бане, я думала, ты давно. — Она говорила очень быстро. — Я пиджак. Он с первого мая у нас висит, мамка ругается, говорит, чужая вещь в доме…

— Заходи, дует.

Она зашла и закрыла за собой дверь.

И встала у этой двери.

В предбаннике было жарко, я сидел на лавке в одном полотенце, и мы оба это понимали примерно одинаково.

— Квасу?

— Что?

— Квасу, говорю. С хреном.

Она взяла кружку обеими руками, отпила и закашлялась.

— Господи, что это?

— Мать делает.

— Это ж не квас, это… — Людка вытерла глаза. — Это ужас какой-то.

— Хороший квас.

— Ужасный квас!

Она смеялась, и от этого у неё стало нормальное лицо, и она наконец отлепилась от двери и села на лавку — на другой конец, аккуратно, положив пиджак себе на колени, как в автобусе.

Пар выходил из мойки через щель под дверью и стоял в предбаннике полосой.

— Жарко у вас.

— Так баня.

— У нас холоднее. У нас батя ещё делал, дед то есть, там потолок высокий, всё вверх уходит. — Она поболтала ногой. — Мамка говорит, перекладывать надо.

Мы помолчали.

Я смотрел на неё сбоку.

Двадцать лет. Волосы после дня работы собраны кое-как, на шее прилипла прядь, ключицы в вырезе платья, и на этих ключицах капли — не пота, а пара, осевшего из воздуха.

Мне шестьдесят восемь лет, и я умер у собственного склада.

Стыдно почему-то не было. Было изумление, тихое и бестолковое, как у человека, которому дали подержать чужое.

— Ты чего смотришь?

— Ничего.

— Ты странно смотришь. Ты всегда странно смотришь. — Она отвернулась. — Я из-за этого первый раз и…

— Что первый раз?

— Ничего.

Я взял у неё пиджак и положил на полку.

Она не шевелилась.

Я сел обратно — ближе, — и она всё равно не шевелилась, только дышала часто и мелко, и я взял её руку и повернул ладонью вверх. Ладонь была тёплая и в мелких порезах от ящиков.

— Люд.

— Что.

— Ты скажи, если не надо.

Она молчала долго.

— Надо, — выговорила она наконец, и голос у неё сел совсем.

От неё пахло мылом и улицей, а от меня — веником и дымом, и она сначала охнула от того, какой я горячий, и засмеялась, и я поймал этот смех губами, и он у неё оборвался на середине.

Полотенце сползло куда-то на пол.

Скамейка была узкая, и мы её чуть не опрокинули, и Людка сказала «тише ты» — и тут же сама уронила бидон с квасом, который покатился по полу и загремел на весь огород.

Она замерла.

— Мамка твоя…

— Она у Кузнецовых.

— А если…

— Люд.

Она ткнулась мне лбом в шею, и я почувствовал, как она перестала слушать всё остальное.

В окошке стемнело совсем.

Потом мы лежали на лавке валетом, потому что иначе на этой лавке было никак, и Людка держала ноги у меня на груди, и я держал её за щиколотку, и мы оба молчали.

Где-то у Кузнецовых бабы допели и начали заново.

— Слышно, — сказала Людка в потолок.

— Слышно.

— Твоя мамка поёт?

— Моя мамка первая и поёт.

Она фыркнула.

Потом села, стала искать в темноте платье и нашла его, разумеется, мокрым — оно упало в лужу у бочки.

— Ой.

— Возьми моё что-нибудь.

— Домой в твоём? Ты дурак?

Она отжала платье, надела прямо мокрым, поёжилась и стала заплетать волосы, глядя в чёрное окошко как в зеркало.

— Петь.

— М.

— Я восьмого еду.

Я поднял голову.

— Так июнь только.

— Восьмого. Курсы с десятого. — Она возилась с волосами, и голос у неё был обыкновенный, только слишком обыкновенный. — Клавдия уже приказ подписала.