Он замолчал.

Я стоял и ждал, потому что видно было, что он не договорил.

— Батька твой в семьдесят первом двести сорок сделал. Я с ним тогда работал.

Он неопределённо махнул рукой в сторону трактора.

— Он так же вот. Заведёт и стоит слушает. А мы ржали.

Я молчал.

— Он говорил: она сама скажет, чего ей надо. Только слушать некому. — Семёныч усмехнулся одними губами. — Мы думали, дурит.

Он постоял.

Потом сказал, ни к чему:

— А я в отпуске был.

— Когда?

— В феврале. В Абакане, у сестры, первый раз за шесть лет собрался. — Он поскрёб щетину. — Приехал — уже похоронили.

Я поднял голову.

Он смотрел на ворота мастерской.

— Домкрат у нас один был. Гидравлический, польский, хороший вообще-то домкрат.

И опять замолчал.

— Тёк?

— С осени тёк. — Семёныч сказал это ровно, без выражения. — Я Зайцеву говорил. Зайцев тогда завмастерской был… нет, вру. Он в семьдесят четвёртом стал. А тогда механиком ходил ещё. Ну неважно.

— И чего?

— И ничего. Списывать надо, а списать — это акт, комиссия, район. — Он пожал плечами. — Проще чурбак подложить.

Я молчал.

— Четыре раза я ему говорил, — добавил Семёныч уже совсем в сторону, будто себе. — Или пять.

Он потоптался.

— Ты его не помнишь, наверное. Мал был.

— Помню.

— Ну и хорошо.

Он повернулся и пошёл в мастерскую.

А потом остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Шланг перемотай. Он у тебя на проволоке. Я тебе новый найду.

И ушёл.

Я стоял у трактора и не мог сдвинуться с места.

Отца я почти не помнил. Запах помнил, руки, как он меня подкидывал к потолку и мать кричала, что уронит. А человека — нет.

Оказалось, он делал двести сорок гектаров.

И слушал двигатель, а над ним ржали.

И Семёныч это помнит одиннадцать лет.

Про домкрат я, между прочим, тоже не знал. Мне тогда сказали — несчастный случай. Тринадцать лет, что мне ещё говорить.

Я сел на гусеницу и просидел так минут двадцать. Мимо ходили люди, кто-то здоровался, я, кажется, отвечал.

Двадцать седьмого мая объявили окончание сева.

Отчёт ушёл в район. По колхозу «Заря» — вся яровая площадь в срок, три тысячи двести гектаров.

Двадцать восьмого была планёрка.

Планёрка была в конторе, в кабинете председателя, и меня туда позвали впервые в жизни.

Позвали, честно говоря, не меня одного — там было человек пятнадцать: специалисты, бригадиры, парторг, и от механизаторов трое, включая Дудника и меня.

Я сидел у стены и рассматривал кабинет.

Кабинет был большой. Стол буквой Т, ковёр, портрет Брежнева, переходящее знамя в углу, сейф. На столе телефон и второй телефон, вертушка.

А ещё на подоконнике стоял фикус — здоровенный, в кадке, и явно чей-то любимый, потому что листья у него были протёрты до блеска. Я потом узнал, что за ним ходит секретарша Нина Петровна и что фикус этот старше половины присутствующих. Его привезли из района в шестьдесят четвёртом.

Ни к чему я это, конечно, рассказываю. Просто сидел и на него смотрел, пока ждали опоздавших.

Планёрку Аркадий Павлович вёл хорошо.

Растекаться не давал никому. Спрашивал коротко, решал сразу, и было видно, что он это делает каждую неделю пятнадцать лет подряд и мог бы вести её во сне.

Я сидел и думал, что он бы отлично пошёл начальником цеха. Или директором базы.

А тут ему было всё равно, что за окном. Тут ему была важна сводка.

Сев обсудили быстро.

Лапин доложил, Аркадий Павлович задал два вопроса и остался доволен.

— Хорошо. — Председатель отложил бумагу. — Впервые за много лет в сроки. Отмечу, что это результат работы всего коллектива.

Он посмотрел в свои бумаги.

— Особо отмечу главного инженера. Александр Иванович обеспечил бесперебойную работу техники в напряжённый период.

Главный инженер — толстый мужик лет пятидесяти, который весь сев просидел в мастерской и ни разу не выехал в поле, — солидно кивнул.

Я посмотрел на Лапина.

Лапин смотрел в стол.

— По уборочной. — Он перевернул лист. — Готовность комбайнов на сегодня сорок процентов. Александр Иванович, доложите.

Главный инженер стал докладывать.

Он говорил долго и складно, и из его доклада выходило, что всё под контролем, работы ведутся по графику, и к первому августа будет полная готовность.

Я слушал и понимал, что это враньё.

Я неделю назад заходил в мастерскую. Там стояли четыре разобранных комбайна со снятыми жатками, и по ним не было начато ничего.

Сорок процентов он взял с потолка.

И в кабинете это знали все. Лапин точно знал — ему на этих комбайнах в августе хлеб убирать.

Лапин молчал.

А потом Аркадий Павлович задал вопрос.

— Кстати. — Он не поднял глаз от бумаг. — Мне доложили, что на дальнем поле ночью варили сеялку. В полевых условиях. Кто разрешил?

Тишина.

— Александр Иванович?

Главный инженер откашлялся.

— Инициатива снизу, — выговорил он осторожно.

— Чья?

Лапин поднял голову.

— Механизатор Лыткин, — сказал он спокойно. — По моему согласованию.

Это было враньё. Никакого согласования не было — Лапин узнал утром.

Аркадий Павлович перевёл взгляд на меня.

Я встал.

Он меня рассматривал секунды три — с ног до головы, спокойно и оценивающе, — и я на нём почувствовал тот самый взгляд, каким смотрят на новую вещь: полезная или неудобная.

— Лыткин. — Председатель откинулся в кресле. — Ты понимаешь, что сварочные работы вне мастерской — это нарушение техники безопасности?

— Понимаю.

— И что в случае пожара в поле отвечал бы я?

— Понимаю.

— И зачем ты это сделал?

Можно было испугаться. Можно было сказать, что не подумал и больше не буду.

— Триста гектаров, Аркадий Палыч.

Он приподнял брови.

— Что?

— Если бы мы потащили сеялку в мастерскую, Дудник встал бы на три дня. Три дня Дудника — это триста гектаров. Триста гектаров, посеянных после срока, — это, по нашей урожайности, примерно пятьсот центнеров недобора.

Я говорил спокойно и негромко.

— Пятьсот центнеров по закупочной — это тысяч восемь. А сварочный агрегат два года стоял без дела у коровника. Я посчитал, что восемь тысяч дороже, чем нарушение.

В кабинете стало очень тихо.

Аркадий Павлович смотрел на меня.

Скажи он сейчас «всё равно нельзя» — и при пятнадцати свидетелях выйдет, что порядок ему дороже восьми тысяч.

— Хм, — выдал председатель.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Садись.

Я сел.

Он что-то пометил в своей бумаге. Потом посмотрел на главного инженера.

— Александр Иванович. А почему у нас сварочный агрегат два года стоит у коровника?

Главный инженер побагровел.

После планёрки ко мне подошёл Лапин.

Мы вышли на крыльцо конторы. Он закурил.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

— Ответил на вопрос.

— Ты подставил Тимофеева. — Лапин затянулся. — Главного инженера. Он теперь будет объяснять, почему агрегат два года стоял. И знаешь, что он сделает?

— Что?

— Он найдёт виноватого. И виноватый будет не он.

Я подумал.

— Кузьмин?

— Кладовщик стройбригады. Мужик пенсионного возраста, который тут ни при чём.

Мы постояли.

— Виктор Андреич. А почему вы про комбайны промолчали?

Лапин посмотрел на меня как на дурака.

— А что я скажу?

— Правду. Что сорок процентов — это выдумка.

— И что дальше?

— Ну… — Я замялся.

— Вот именно. — Он стряхнул пепел. — Я скажу — пятнадцать. Тимофеев скажет, что агроном в технике не разбирается. И он, между прочим, прав, я в ней действительно не разбираюсь. Дальше нам скажут разберитесь и доложите.

— И?

— И через неделю доложим, что тридцать пять. — Лапин пожал плечами. — Всё как было, только я скандалист.

Он затоптал окурок.

— Я тут двадцать два года агрономом. Знаю, когда говорить.