Перед ней стояли двое. Её супруг, Франц Стефан Лотарингский, человек добродушного нрава и отменного финансового чутья, но начисто лишённый полководческих талантов, и старый тайный советник Иоганн Христоф фон Бартенштейн. Лицо советника, изборождённое морщинами полувековых придворных интриг, было бледнее обычного, а в сухощавых пальцах дрожали две депеши, только что вскрытые с нарушением всех правил дипломатической тайны.

— Повторите, Бартенштейн, — голос Марии-Терезии звучал обманчиво ровно, но в глазах принцессы из фамилии Габсбургов уже разгоралось пламя, от которого министры обычно втягивали головы в плечи. — Сделайте милость, прочтите сие ещё раз. Быть может, венский туман повредил мой слух.

— Ваше величество… — старик кашлянул, промокнув губы платком. — Наш интернунций в Константинополе, барон фон Пенклер, сообщает экстренной почтой через Землин: в ночь на двадцать шестое ноября в Топкапы произошёл переворот. Янычары низложили султана Махмуда.

Франц Стефан нервно хохотнул, перебирая золотые брелоки на часах:

— Слава Пресвятой Деве! Неужели безумец в тюрбане наконец-то отправился на свидание со своим пророком? После его проповедей о джихаде наши полки в Хорватии не спали три недели!

— Увы, монсеньор, он жив, — сухо оборвал его Бартенштейн. — Его заперли в кафесе. А на трон возведён его единокровный брат Осман. Тот самый, что провёл в заточении тридцать лет и, по донесениям наших лазутчиков, не интересуется ничем, кроме богословия и резьбы по ливанскому кедру. Поговаривают, будто он равнодушен даже к красоте своих наложниц.

Мария-Терезия резко выпрямилась.

— Столяр на троне калифов? И вы называете это дурной вестью, советник⁈ Да ведь это благословение небес! Если турки займутся стружками и чтением сур, мы сможем немедленно снять пятнадцать батальонов с Военной Границы и бросить их в Италию против испанцев, или… — она осеклась, скрипнув зубами, — или против этого потсдамского разбойника, облизывающегося на мою Силезию!

— Если бы всё было так просто, всемилостивейшая государыня… — Бартенштейн скорбно покачал париком. — Переворот произошёл не сам по себе. Янычары свергли Махмуда именно потому, что испугались его безумной войны со всем христианским миром разом. Но переговоров они будут искать не с нами, ваше величество.

— А с кем же? — нахмурилась королева.

— С Петербургом.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Франц Стефан перестал крутить брелоки и подошёл к столу супруги, вглядываясь в карту Европы.

— Бартенштейн прав, дорогая, — негромко заметил он. — Если новый султан слаб и ищет покоя, он отдаст русским всё, что те потребуют, лишь бы не видеть казаков под стенами Стамбула. Миних уже стоит на Дунае. Русско-персидская армия эльфа, князя Таннарила, держит за горло Анатолию. Русские заставят Порту подписать мир на своих условиях, откроют проливы для своего флота… и тогда, Терезия, мы окажемся зажаты между славянами на востоке и нашими старыми врагами на западе.

— Русские — наши союзники по трактату двадцать шестого года! — с жаром возразила королева, но в голосе её уже не было прежней уверенности.

— Были, ваше величество, — Бартенштейн развернул второй лист, испещрённый тонкими строками шифра. — Пока жива была память покойного императора Карла, вашего батюшки. И пока регентшей оставалась эльфийская принцесса Анна, предпочитавшая держать баланс. Но три дня назад в Санкт-Петербурге всё изменилось бесповоротно.

— Мальчик надел корону? — прищурилась Мария-Терезия. — Ему едва исполнилось восемнадцать. Полукровка, воспитанный остроухой маменькой и русскими схизматиками… Неужели он посмеет разорвать союз с законной наследницей Карла Шестого?

— Он не разорвал его, государыня. Он просто сделал его… ненужным для себя, — старый дипломат вздохнул так тяжело, словно зачитывал приговор династии. — Посланник граф Ботта д’Адорно доносит: императрица-мать добровольно сложила полномочия. Никаких бунтов, никаких интриг. Пётр Второй коронован как полновластный самодержец. Но самое чудовищное не в этом. На следующий день, едва окончился молебен, в Петербург прибыли две невесты.

— Мы знаем об этом, — нетерпеливо махнула рукой королева. — Нищая цербстская девчонка для младшего брата и…

Она замерла, заметив, как побелели губы советника.

— И принцесса Мария Луиза Елизавета Французская, — замогильным голосом произнес Бартенштейн. — Старшая дочь короля Людовика Пятнадцатого.

— Но… Версаль не мог! — вырвалось у Франца Стефана. — Отдать принцессу крови, дочь первейшего католического монарха, в руки схизматика? Это же скандал на весь христианский мир! Папа римский предаст их анафеме!

— Папа римский промолчит, монсеньор, ибо французские пушки стоят в полудне пути от Рима, — с горькой усмешкой отрезал Бартенштейн. — А вот что касается веры… Принцесса уже дала согласие принять православие. Король Луи хочет купить лояльность Петербурга ценой души собственного ребёнка. Десять лет назад покойный царь Пётр мечтал выдать дочь за Людовика — тогда Версаль брезгливо отказал «северным варварам». Нынче же Бурбоны сами приползли на коленях, умоляя о браке! Французы задыхаются без корабельного леса, англичане жгут их колониальные транспорты, и Версаль решил: лучше отдать девицу московитам, чем потерять империю за океаном.

Мария-Терезия медленно поднялась из-за стола. Её красивое лицо, обычно свежее и открытое, сейчас казалось высеченным из того же серого австрийского гранита, из которого были сложены стены собора Святого Стефана.

— Генрих Четвертый говорил, что Париж стоит мессы, — процедила она сквозь зубы, и в голосе её звенела неподдельная ненависть. — А его прапраправнучка рассудила, что Петербург стоит схизмы! Проклятые предатели… Безбожники! Продались дикарям и нелюдям!

Она зашагала по кабинету, нервно сжимая пальцы. Картина складывалась жуткая, апокалиптическая для Дома Габсбургов.

Франция, вечный, исконный враг Австрии, заключает династический союз с Россией — самой мощной военной силой на востоке. Турция, ослабленная переворотом, устраняется от войны, оставляя русских хозяевами положения на Черном море. Пруссия… подлый Фридрих сидит в Потсдаме, связанный по рукам и ногам браком с русской царевной, но только и ждет момента, чтобы урвать свой кусок.

— Что пишет Ботта о самом царе? — резко обернулась она к Бартенштейну. — Он поддался французским чарам? Он пошлёт полки против нас на Рейн?

— Нет, Ваше Величество. И в этом кроется единственная, но весьма слабая надежда. Граф сообщает: на первом же приёме молодой царь выставил французского посланника Шетарди полным дураком, отказавшись подписывать секретную торговую конвенцию на версальских условиях. Пётр держится независимо. Он груб, циничен и, судя по всему, собирается торговать своим нейтралитетом так, как не снилось ни одному венецианскому купцу. А цербстскую принцессу, которую Фридрих Прусский подсунул младшему царевичу в надежде на шпионаж, двор встретил с восторгом: девчонка прилюдно отреклась от лютеранства и заговорила по-русски, выставив француженку спесивой дурой.

Мария-Терезия остановилась у окна, глядя на размытые контуры шпиля святого Стефана в промозглой мгле.

— Значит, Петербург не лег под ноги Версалю, — пробормотала она. — Он просто поднял ставки в игре. Молодой волчонок пробует клыки…

— Что нам делать, Терезия? — тихо спросил Франц Стефан. — Англичане требуют уступок в Италии, французы теперь за спиной имеют русского колосса, а казна… ты сама знаешь, сколько у нас осталось талеров.

Королева повернулась к министру. В глазах её уже не было растерянности — остался лишь холодный, расчетливый ум великой правительницы, которой суждено было возродить империю из пепла.

— Первое, Бартенштейн. Направить в Константинополь тайных эмиссаров. Новый султан любит мастерить поделки из дерева? Прекрасно! Отошлите ему в дар лучшие образцы древесины из наших пределов, выделите из казны сто тысяч флоринов и внушите его визирям: Австрия готова признать любые границы на Балканах, лишь бы они не пускали русский флот через Босфор. Если Осман хочет покоя — мы дадим ему покой, но пусть он станет занозой в сапоге русского царя!