— Будет исполнено, государыня.

— Второе. В Санкт-Петербург… Мы не можем более полагаться на старика Остермана, его песенка спета. Граф Кузнецов показал себя отменным циником и попросту съел своего былого патрона. Отошлите в Россию графа Кауница.

Бартенштейн удивленно моргнул:

— Венцеля? Но он слишком молод, Ваше Величество! Ему едва за тридцать, он дерзок, не признает авторитетов…

— Именно поэтому он и поедет туда! — отрезала Мария-Терезия. — Старые лисы вроде вас, Бартенштейн, привыкли играть по правилам прошлого века. А в Петербурге сейчас правит восемнадцатилетний мальчик с помыслами эльфа и железной хваткой его отца. Туда нужен наглец, способный предложить царю то, от чего тот не сможет отказаться. Если Франция покупает Россию постелью своей принцессы, мы должны купить её балансом сил. Предложите Петру польские земли. Предложите невмешательство на Дунае. Предложите всё, кроме Силезии! Нам нужно время, пока я смогу окончательно утвердиться на престоле предков.

Она глубоко вздохнула, поправляя бархат платья на груди, и добавила с тихой, почти мистической убеждённостью:

— Этот мир сходит с ума. Христианнейший король предает Рим ради схизматиков, османский калиф бросает ятаган ради куска дерева, а северная варварская империя диктует свою волю дворам Европы. Что ж… Если нам суждено пройти через этот огонь, мы пройдем через него. Но Австрия не склонит головы ни перед французской лилией, ни перед русским медведем. Пишите депеши, советник. И помните: империя в Европе должна быть только одна — наша!

В Вавельском королевском замке стоял такой чад, словно в палатах заживо коптили добрую сотню свиных окороков. Горели сальные свечи в кованых люстрах, чадили трубки-люльки из вишнёвого дерева, набитые крепким голландским табаком, а изо ртов распаленных спором шляхтичей клубился густой пар: протопить древние каменные залы при нынешнем декабрьском ветре с Вислы было задачей непосильной даже для королевских истопников.

Сейм шумел. Сейм ревел, звенел сабельными ножнами, плескался венгерским вином и исходил хриплыми проклятиями.

В соседней комнате с довольно скудным убранством восседал Август Третий. Толстый, одутловатый сын Августа Сильного, унаследовавший от отца безграничную любовь к пышным празднествам, опере и дрезденскому фарфору, но начисто обделенный его звериной физической силой и бульдожьей хваткой, казался живым воплощением уныния. На короле был лиловый бархатный кунтуш, подбитый куницей, поверх которого на золотой цепи висел орден Золотого Руна. Август с тоской смотрел в потолок, меланхолично ковыряя в зубах серебряной зубочисткой и мечтая оказаться сейчас в Дрездене — подальше от этого шляхетского бедлама, где каждый голодранец с гербом и саблей-карабелой почитал себя ровней венценосцам.

Рядом с монархом бледной тенью маячил его верный первый министр граф Генрих фон Брюль. Пальцы саксонца, унизанные перстнями, нервно перебирали исписанные столбцами цифр листы. Казна курфюршества трещала по швам, наемные полки требовали жалованья, а коронный Сейм вот уже вторую неделю не мог решить простейший вопрос: выделить ли законному государю деньги на содержание хотя бы дюжины батальонов для охраны границ.

Из большой залы явственно слышался каждый голос.

— Золота ему⁈ — взревел коронный гетман Юзеф Потоцкий, картинно распахивая подбитый соболем кунтуш и обнажая рукоять карабелы, усыпанную крупной бирюзой. Вокруг него сплотилась добрая половина малопольской и волынской шляхты — партия фанатичных ревнителей «золотой вольности». — Саксонскому толстяку мало наших податей? Он хочет залезть в карман вольного польского дворянства, дабы оплачивать своих немецких комедиантов и скрипачей⁈ Пся крев! Не бывать тому! Не для того наши предки проливали кровь под Веной, чтобы курфюрст из Дрездена помыкал нами, будто своими мейсенскими мужиками!

— Пан гетман запамятовал, — ядовито, с ледяной шляхетской вежливостью отозвался со своего места князь Август Александр Чарторыйский, глава могущественной «Фамилии», вокруг которой группировалась прорусская партия, — что покуда саксонские полки стоят гарнизонами, турецкие разъезды и татарские недобитки, сбежавшие на Босфор под полы султанского халата, не жгут подольские фольварки пана гетмана! Или пан Потоцкий надеется защитить границы одними лишь пышными речами? Королю нужны субсидии, дабы войско коронное имело порох и хлеб!

— Войско? — вскинулся шляхтич из гнезненских послов, брызжа слюной и потрясая кривой саблей над головами соседей. За его спиной согласно гудели паны из Великой Польши — сторонники прусского короля Фридриха, щедро подкормленные бранденбургскими талерами. — Какое войско⁈ Саксонское ярмо на шею Речи Посполитой⁈ Ежели саксонец не в силах сберечь границу — Берлин ближе Дрездена! Король Фридрих — истинный рыцарь и добрый сосед! Прусские драгуны порядок держат железный, и Его Величество прусский монарх не станет вымогать у вольного Сейма ни единого злотого, коли мы откроем ему тракты через Померанию!

— Замолчи, немецкая подстилка! — рявкнул кто-то из сторонников Чарторыйских. — Фридрих спит и видит, как бы оттяпать у нас Гданьск и Торунь! Шведа забыли уже? Пруссак в ту же дудку дует! Покуда за спиной короля Августа стоит Петербург, границы Речи Посполитой нерушимы!

Упоминание Петербурга подействовало на залу как ведро ледяной воды, выплеснутое на раскаленные угли. Шум на мгновение стих, сменившись зловещим ропотом.

И тут вперед выступил маршалок коронный, пан Тарло — ярый приверженец Версаля и тайный наперсник старого Станислава Лещинского. Лицо пана маршалка сияло торжеством игрока, припрятавшего в рукаве верный козырь.

— Петербург, говорите, панове? — с насмешливой укоризной протянул Тарло, картинно подбоченившись. — Оглянитесь окрест! Наш законный государь, король Станислав, дважды избранный волею благородного сословия, по сей день живёт в изгнании в Нанси! Франция не забыла его обиды! Версаль за ним горой! И покуда вы здесь торгуетесь за медные гроши для саксонца, колесо фортуны повернулось так, что у иных панов шапки с голов попадают!

Тарло выдержал театральную паузу, обводя притихших магнатов глумливым взглядом:

— Дошли ли до вас свежие ведомости с берегов Невы, пане Чарторыйский? Французская королевская кровь — принцесса Мария Луиза Елизавета, родная внучка нашего пана Станислава Лещинского, дочь христианнейшего короля Луи — въехала в Санкт-Петербург! Она идёт под венец с молодым царём Петром!

Зал ахнул. Даже хмурые литовские шляхтичи, доселе молча цедившие мёд из фляг, подались вперёд.

— Внучка пана Станислава станет царицей московитов! — повысил голос Тарло, упиваясь произведенным эффектом. — Понимаете ли вы своим разумом, что сие значит? Париж и Петербург отныне повязаны нерушимым союзом! Русский царь не станет воевать за саксонскую свинью против родного деда своей августейшей супруги! Стоит королю Людовику шепнуть зятю словечко — и русские полки не двинутся с места, а Франция вернет пана Станислава на польский трон! Зачем нам кормить Августа, чьи дни на нашем троне сочтены⁈ Не позвалям! Не бывать субсидиям!

В зале начался форменный ад. Сторонники Лещинского победно заголосили, швыряя в воздух бархатные шапки с павлиньими перьями: «Виват король Станислав! Виват французская кровь!»

Им яростно возражали люди Брюля и Чарторыйских, крича, что московитский царь никогда не посадит на польский трон французскую марионетку, будь она дедом хоть десяти царицам разом. Прусская партия орала свое, суля поддержку Берлина против всех и каждого. С десяток шляхтичей уже обнажили сабли, рассекая табачный дым сверкающей сталью; послы сцепились в углу, опрокинув дубовую скамью и щедро потчуя друг друга тумаками под вопли: «Зрада! Предательство! Вольность в опасности!»

Август Третий тяжело вздохнул, поглядел на часы, зевнул во весь рот и, наклонившись к Брюлю, уныло пробормотал по-немецки:

— Генрих, бросьте эти бумаги в огонь. Ни талера они нам не дадут. Велите подавать карету… Поедем лучше смотреть эскизы новых фарфоровых пастушек, что прислали из Мейсена. Право слово, от них куда больше толку, чем от польской короны.