Об этой встрече я рассказал Петру.

— А Женевьева определённо к тебе неравнодушна, Федя.

— Не знаю, я к ней тоже неравнодушен, но видишь, как всё получается.

— Это да, два человека любят друг друга, ну, наверное, — осёкся под моим взглядом друг, — и не могут соединить свои сердца. А ты почему не пригласил её на ужин?

— А с какой стати я могу пригласить её на ужин, пусть даже по поводу получения титула?

— Ну, если она тебя поздравила, то можно сделать следующий шаг, или попытаться сделать.

— Нет, Пётр, не надо меня успокаивать напрасными надеждами и провоцировать конфликт на ровном месте. Как только я смогу поднять свой статус хотя бы на одну ступеньку, Женевьева сама даст мне намёк, а пока…

— Да я знаю, Федя, хотел поддержать и обнадёжить тебя, тем более, ты уже успел с другой девушкой познакомиться.

— Отношения с той девушкой вилами по воде писаны, друг.

— Хорошо, забудем о напрасных надеждах и займёмся текущими делами, сессия уже совсем скоро.

— И то верно! — и мы принялись усиленно готовиться к занятиям, ведь итоговая годовая сессия маячила совсем не за горами.

Через неделю мне пришло официальное письмо от главы компании «Воздушные развлечения» Рихарда Васнецова. В нём он приглашал меня посетить офис, расположенный на Невском проспекте, чтобы получить награду, назначенную за спасение дирижабля.

По указанному адресу я отправился на следующий же день, гадая о том, что приготовил мне хозяин компании. Здание, куда я вскоре прибыл, представляло собой сосредоточение различных частных контор, арендующих помещения, одним из которых и оказалось акционерное общество «Воздушные развлечения».

На пороге меня встретил представитель компании — моложавый интеллигентный старичок с лихо закрученными вверх седыми усами и седой же бородой клинышком.

— Здравствуйте, здравствуйте, молодой человек. Это вы помогли спасти наш дирижабль?

— Да, вот ваше письмо в мой адрес.

— О, прекрасно! Да вижу, а билетик у вас не сохранился, случайно, после того весьма неоднозначного рейса?

Я в растерянности посмотрел на вежливого старичка.

— Нет, не сохранился. Я даже не помню, куда я его дел, после всего случившегося.

— Ах, жаль, а я-то думал, что должен сохраниться, иначе, как же знать, что вы это вы, и обязательно были на борту нашего дирижабля, может, это и не вы там находились⁈

— У меня есть паспорт.

— Ага, да, совсем запамятовал, да-да, покажите мне его.

Я вынул из кармана паспорт и протянул его старичку, тот быстро проглядел документ и вернул мне обратно.

— Что же, всё верно, вы Фёдор Дегтярёв, единственный сын своих родителей, ныне почивших. Всё верно.

Я с большим недоумением смотрел на представителя фирмы и не понимал, зачем меня сюда пригласили.

— Зачем вы вызвали меня к себе письмом? Я не понимаю этого, — задал я интересующий меня вопрос уже напрямую.

— Руководство фирмы приняло решение вас наградить за спасение, а я, как законный её представитель и юрист, обязан всё провести максимально правильно и удостовериться, что вы это и есть вы, тот, кто действительно помог нам спасти дирижабль.

— Ясно, вы убедились уже, что я это я, или ещё нет?

— Не совсем, хотелось бы билетик увидеть, да и позвать свидетелей. У вас есть свидетели произошедшего?

— Да, пригласите членов экипажа, стюардов, капитана дирижабля, они подтвердят всё произошедшее.

— Этого недостаточно.

— Так что же вы тогда от меня хотите и зачем вообще вызвали к себе? — уже искренне негодуя, задал я повторный вопрос.

— Поступило распоряжение поощрить вас, вот я и занимаюсь выяснением всех подробностей данного дела. Но мне нужны документальные доказательства, раз вы совершили невозможное. А сумма к выплате назначена немаленькая, поэтому и проверяю тщательно.

— Это какая же, позвольте полюбопытствовать? — не сдержался я от меркантильного вопроса, скорее, уже из-за злости, чем из жадности.

— А это пока для вас секрет.

— Гм, так может, вы хотите презентовать мне всего десять злотых, так как для всех людей большая сумма является разной. Для бедняка и злотый — огромные деньги, а для купца и сотня тысяч станет разменной монетой, — продолжал я давить на этого адвоката, которым старичок, несомненно, и являлся.

— Всё так, но пока вы не подтвердите своё участие в спасении дирижабля, не сможете ничего узнать.

— Так, может, мне тогда уйти, чтобы не мучить ни себя, ни вас?

— Да-да, это лучшее решение из всех возможных, но тогда вы, пожалуйста, подпишите вот эти бумаги, и мы вам переведём, как участнику тех событий на ваш счёт ровно сто, нет, пятьдесят злотых, в качестве моральной компенсации за пережитое.

Разозлившись, я протянул руку и, взяв бумаги, внимательно их прочёл. К сожалению, я редко сталкивался с крючкотворами и бюрократами, но последние события обострили мой ум и усилили недоверчивость, я бы даже сказал, критически усилили. Поэтому я несколько раз перечитал все бумаги, пытаясь уяснить их смысл, в том числе и скрытый, а он, несомненно, в них имелся.

— Так вы хотите, чтобы я подписал отказ от любой премии, кроме той, которую вы озвучили?

— Да, именно так.

— Но, простите? Здесь указана сумма в сто злотых, а вы говорите про пятьдесят?

— Сто? Ах, простите меня, старика, запамятовал я, действительно, сто злотых. Вот ведь как, специально для вас сумма удваивается, а другие пассажиры и вовсе по десять злотых получили в качестве компенсации.

— Угу, а у вас есть весь список пассажиров?

— Конечно, есть, но я вам его не дам, мало ли, с какой целью вы интересуетесь, а мы свято храним тайны наших клиентов.

— Я заметил, — зло хмыкнул я, что не укрылось от старичка-добрячка.

— Ну что вы, деньги весьма приличные.

— Для того, кто был на приёме у… — тут я осёкся, вспомнив предупреждение не распространяться о своём посещении императорского совета, — … у губернатора Крестополя, это гроши.

— Ну, как хотите, можете не подписывать никаких бумаг, и тогда вообще не получите никакой компенсации, так что, думайте, или сто злотых, или ничего!

— Я уже подумал, спасибо, лучше ничего, чем подобная компенсация. Всего вам хорошего! — и я начал застёгивать своё форменное пальто, намереваясь уйти.

Кажется, старик-юрист не ожидал от меня такой неуступчивости и твердости, ведь молодёжь всегда нуждается в деньгах, а тут весьма крупная сумма, для бедного студента.

— Подождите, сударь, я поговорю с руководством, возможно, они повысят сумму, может, даже в два раза! — сказав эти слова, старичок выпучил глаза, как бы показывая, насколько она огромна, а мне стало просто смешно. Мне от императора тысяча злотых пришла, а они двести обещают, да ещё с таким торгом и апломбом, будто дом на берегу моря продают по великой нужде и уважении ко мне. Что-то в этом предложении явно не так.

— Спасибо, мне некогда, сессия скоро, нужно готовиться, желаю вам и вашей фирме всего хорошего, а мне пора идти.

— Но позвольте, молодой человек!

— Я барон, — резко повернулся я и вперил в вежливого старичка раздражённый взор, — и потрудитесь правильно понять меня. Если я сказал нет, значит, нет, я расскажу о нашей беседе своим однокурсникам, пусть посмеются.

При этих словах вежливая улыбка старичка слезла с его лица, как шагреневая кожа, и он даже немного побледнел.

Запахнув пальто и надев на голову фуражку, я швырнул на стол бумаги и, не говоря больше ни слова, покинул кабинет. Ничего, разберусь, Кошко обещал мне сказать про Елизавету, вот заодно и узнаю про эту фирму, расскажу о нашей беседе с её представителем, пусть тоже посмеётся.

Дойдя до общежития, я узнал, что меня искали, и по описанию понял, что это не кто иной, как Кошко (бывает же так!). Он оставил свой номер телефона, по которому я тут же, дойдя до переговорного пункта, позвонил, весь при этом еще кипя от злости после беседы со старичком.

— А, господин новоиспечённый барон! Я нашёл интересующую вас барышню, её зовут Елизавета Синегреева, а живёт она вот по этому самому адресу, — и он продиктовал мне его. — Советую сначала послать ей письмо и назначить встречу или, уж если она пригласит вас к себе, тогда идти знакомиться.