Там ехали две женщины, которым суждено было расколоть или скрепить судьбу этой огромной империи. Французская лилия, гордая и капризная, готовая ради императорской короны поступиться верой отцов. И маленькая немецкая княжна, жадно впитывающая незнакомые русские слова на промозглых почтовых станциях.

Молодой император усмехнулся, опустил трубку и посмотрел на свои руки. Такие же, какие он помнил у отца — со шрамами от полученных на верфях ссадин, с мозолями от инструментов и шпаги, с точками былых ожогов от раскалённых металлических искр.

— Ну что ж, принцессы, — негромко прошептал царь в морозный воздух ночи. — Добро пожаловать в Россию. Игра началась.

— Что ж, игра началась, — король Фридрих, отложив письмо, устало плюхнулся в кресло и велел слуге нести простой ужин. — Французская гордячка всё-таки не повернула домой, хотя ей в таких красках расписывали ужасы России. Не иначе как папенька Луи посулил ей пол-Европы в приданое, коли сумеет обуздать этого полуэльфа.

Король зябко передернул плечами и пододвинул поближе к огню худые ноги в потертых замшевых кюлотах. На нем был засаленный домашний шлафрок без галунов и позументов — вдали от плаца и венценосных очей он терпеть не мог парадного блеска. У его ног, на бархатной подушке, тихо посапывали две комнатные собачонки, вздрагивая тонкими лапами во сне. Король рассеянно потрепал одну из них за шелковистое ухо, скривив тонкие, бескровные губы в привычной язвительной гримасе.

Слуга внёс ужин: ломоть холодной запечённой вепревины, горка солёных огурцов, засохший крендель да кружка дешевого потсдамского пива. Монарх, наводивший ужас на германские княжества, за обеденным столом был куда скромнее любого бюргера.

— Ступай, Ганс, — не оборачиваясь, бросил Фридрих. — И запри двери. Если пожалует ея величество… скажи, что я отошёл ко сну.

Слуга безмолвной тенью растворился в полумраке анфилады. Фридрих отломил кусок кренделя, пожевал без всякого аппетита и вновь потянулся к кипе бумаг на бюро, поверх которых лежала его любимая поперечная флейта чёрного дерева.

Донесения Мардефельда и секретные шифровки из Вены, Варшавы, Стокгольма. Европа трещала по швам, будто ветхий парусиновый камзол. Австрийская девка Мария-Терезия металась между пресбургским сеймом и английскими субсидиями, султан захлёбывался кровью собственных янычар, шведский король Карл окончательно превратился в консорта при русской фурии Елизавете… А на востоке, за польским кордоном, тем временем наливался тяжёлой силой огромный медведь. И беда была даже не в медведе, а в том, что у него, похоже, отросли весьма чуткие альвийские уши.

— Ведьма-мамаша все-таки сошла с подмостков, — пробормотал Фридрих себе под нос по-французски, вертя в пальцах гусиное перо. — Восемь лет я ждал, когда она оступится. Когда бабье скудоумие или эльфийская спесь заставят её отнять корону у сына и настроить против себя русских бояр. А она… она просто сложила полномочия, будто сдала караул по уставу. Дьявольское отродье!

Он бросил перо на стол и нервно потер висок. Клятва у постели умирающего Петра Алексеевича… В Версале или Вене над этим бы посмеялись, сочтя театральным жестом для черни. Но альвы не шутили с клятвами, это в Европе знали не понаслышке. Теперь на троне сидит восемнадцатилетний волчонок Пётр Второй. Мардефельд пишет — стал копией отца, такой же одарённый талантами и наделённый безграничной энергией хам. Мальчишка, который в десять лет заглядывал ему в глаза с выражением хладнокровного палача, вымеряющего чужую шею под пеньковый галстук.

А теперь рядом с ним будет сидеть эта чёртова француженка. Расклад — хуже не придумаешь. С одной стороны Франция, с другой Россия, а Пруссия аккурат между ними.

— Луи надеется прибрать к рукам балтийские верфи и отличные русские канаты для такелажа, — усмехнулся король, глядя на пляшущие языки пламени в камине. — Наивный версальский селадон. Эльфийка обдерёт его министров до нитки ещё до того, как принцесса научится отличать утреннюю службу от вечерни. Но если союз Парижа и Петербурга все же состоится… Пруссия окажется в тисках. С запада — французские батареи, с востока — русская конница и эти проклятые остроухие стрелки, бьющие белку в глаз за полтысячи шагов.

Фридрих поднялся, заложил руки за спину и зашагал по скрипучему паркету кабинета. Взгляд его упал на второе донесение — то самое, в котором капитан пограничной стражи докладывал о пересечении кордона графиней Рейнбек с дочерью. Под этими именами путешествовали ангальтские дамы.

Иоганна Ангальт-Цербстская была отъявленной дурой, тщеславной и жадной до дешёвых блёсток. Таких дамочек немало водилось среди мелкопоместной немецкой знати. Она продала бы собственную дочь за пару модных тряпок и приглашение на императорский бал. Фридрих лично снабдил её деньгами и подробными инструкциями: сеять раздор, втираться в доверие, выведывать планы относительно польских воеводств и курляндских земель. Впрочем, Курляндию лучше не трогать, там тоже покойный Пётр Алексеевич посадил эльфа, принца Энвенара, женив того на своей уродине-племяннице. Черти б обоих побрали, вместе с их остроухим выродком.

Но вот дочка Иоганны, Фике…

Король вспомнил худенькую угловатую девочку с упрямым подбородком и недетскими, пугающе цепкими глазами, которую он принимал в Берлине перед отправкой на восток. В ней не было французского лоска, но сквозила та же холодная, расчётливая ярость, что жила в нём самом со времен шпандауского каземата.

— «Учила русские слова на почтовой станции», — вслух прочел Фридрих строчку из доноса и тихо, сухо рассмеялся. — Ай да цербстская мухоловка! Она ведь не шпионить туда поехала. Девчонка чует власть так же, как мои левретки чуют жареную дичь. Если она сумеет окрутить тихоню Павла… и если продвинет его на престол… Ей придётся очень сильно постараться, чтобы перессорить братьев.

В тишине кабинета раздался негромкий, но неприятный звук открывающейся потайной боковой двери — той самой, ключ от которой имелся лишь у двух персон в королевстве.

Фридрих поморщился, с досадой поправил ворот шлафрока и нехотя бросил:

— Мадам.

На пороге действительно стояла королева Пруссии Наталья Петровна.

Ей шел двадцать пятый год, и в ее облике русская стать непостижимым образом сплелась с жесткой прусской сдержанностью. Никаких кринолинов, никаких пышных лент. Темно-синее суконное платье строгого кроя с серебряным шитьём по вороту делало королеву похожей на офицера собственного гусарского полка, шефство над которым пожаловал ей покойный свёкор. В руке Наталья держала раскрытую серебряную табакерку: привычка, перенятая когда-то у батюшки Петра Великого.

— Вы еще не в постели, ваше величество? — проговорила она на превосходном немецком, в котором, однако, звенела та самая отцовская властность, от которой у придворных капралов порой дрожали коленки. — А я полагала, государственные заботы сморили вас раньше, чем догорели свечи.

— Государственные заботы не дают мне покоя, мадам, — ядовито отозвался Фридрих, не делая ни малейшей попытки предложить супруге сесть. — В отличие от вас. Должно быть, вы празднуете? Ваш царственный братец наконец-то надел отцовский венец без опеки остроухой матушки.

— Я бы на вашем месте не спешила радоваться тому, что Петруша стал полновластным монархом, Фриц, — спокойно парировала Наталья, проходя к столу и без церемоний опускаясь в кресло напротив короля. Левретки у огня даже не зарычали: они знали тяжелую, уверенную поступь хозяйки лучше, чем шаги вечно нервничающего короля. — Батюшка говаривал: «Баба бьет по щекам, а мужик с плеча рубит». Матушка Анна держала вас на длинном дипломатическом поводке, играя статьями трактатов. Брат мой церемониться не станет. Если вы вздумаете снова сунуть нос в Силезию или дёрнетесь в сторону Курляндии — он просто пришлёт Румянцева с двадцатью полками. И на сей раз никакие английские родственники вам не помогут.

Фридрих сузил глаза, впиваясь взглядом в насмешливое лицо жены.