Первую картошку мы съели в тот же вечер.

Ели её варёной, с укропом и с маслом, из чугунка, и ничего к ней не было, кроме огурцов и хлеба, и это, между прочим, одна из четырёх или пяти вещей в году, ради которых стоит жить в деревне.

Молодая картошка в сентябре — это не еда.

Это событие, и его ждут, и первый чугунок съедают вдвоём, и после него две недели едят её каждый день, пока не надоест.

Зерновые мы закрыли восемнадцатого.

Восемнадцатого сентября, во вторник, к четырём часам дня, последний загон на Крутом, и когда Дудник домолотил и вылез из кабины, мужики на краю поля постучали ключами по железу.

Это у нас вместо аплодисментов.

Всего по колхозу вышло по семнадцать и две с гектара, что было прилично: лучше восемьдесят третьего на полтора центнера и хуже восемьдесят второго на полтора же.

В районе мы вышли пятыми из двадцати одного.

Новосёлово было вторым.

Аркадий Павлович на итоговом правлении отметил, что бригада отработала хорошо, и меня отдельно назвали, и я это выслушал сидя, и мне было ровно никак.

Мужикам, впрочем, было не никак.

Им было очень даже, потому что расчёт по уборке — это те самые деньги, ради которых сорок дней вставали в три, и в конце сентября в сельпо третий раз за год выложили тюль.

Тюль опять разобрали за час.

Мокеиха опять не успела.

Шефы приехали десятого.

Шефствовал над нами Барнаульский моторный завод, и шефствовал он с шестьдесят девятого года, и отношения эти были обширные и в основном бумажные.

Раз в год завод присылал людей на уборку.

Раз в год колхоз отправлял на завод мясо и картошку по договору. Раз в два года завод чинил нам клуб или обещал починить. Раз в квартал шёл обмен письмами о ходе выполнения обязательств.

Прислали в тот год пятьдесят четыре человека.

Из них тридцать один — рабочие с двух цехов, а двадцать три — студенты политехнического, которых завод взял на себя, потому что у института своего колхоза не было.

Селили их в школе и в клубе.

В школе — на первом этаже, в двух классах, где составили парты к стене и постелили матрасы; в клубе — за сценой и в фойе. Плюс восемь человек в вагончиках на стану, потому что не поместились.

Кормили в столовой при конторе.

Столовая эта работает три недели в году — во время уборки и шефов, — и в остальное время там склад, и открывают её специально, и Твердохлебиха в те три недели была самым занятым человеком в колхозе.

Копали картошку с двенадцатого.

Копали комбайном — у нас один картофелеуборочный, КСТ, и он ломался в среднем раз в полтора дня, — а за ним шли люди с вёдрами и подбирали то, что он не взял, а не взял он примерно треть.

Работа простая и на редкость нудная.

Идёшь по борозде согнувшись, собираешь в ведро, ссыпаешь в мешок, мешок оттаскиваешь на край. К вечеру не разгибаешься. К третьему дню перестаёшь замечать спину и начинаешь замечать руки.

Городские первые два дня умирали.

На третий втянулись.

Это, кстати, я знаю не по наблюдению, а по себе, потому что в той жизни я на такую картошку ездил лет пятнадцать подряд.

Про это надо сказать отдельно, потому что смешно.

В первой жизни я к сорока годам сидел в снабжении в городе, и каждую осень нашу контору посылали в подшефный колхоз, и я ездил, потому что был мужик и потому что отказаться было нельзя.

Ездил я с семьдесят восьмого по девяносто первый.

Тринадцать сентябрей я, инженер по снабжению, ходил по чужим бороздам с ведром, ругался на автобус, спал в клубе на матрасе и пил в палатке водку с бабами из планового отдела.

И все тринадцать лет я не знал ровно ничего.

Я не знал, кто такой бригадир и чем он занимается. Я не знал, почему комбайн ломается через день и где берут к нему запчасти. Я не знал, что нас селят в школе, потому что больше негде, и что директор школы из-за этого теряет две недели учебного года и пишет объяснительные.

Я знал, что нас плохо кормят и что автобус приходит поздно.

И вот в сентябре восемьдесят четвёртого я стоял на краю поля с той стороны и смотрел на пятьдесят четыре человека, которые ходили по борозде и были уверены, что их обманывают.

Ничего я им, разумеется, не сказал.

Отдельная комедия была с двигателями.

Барнаульский моторный завод делает дизели — те самые, которые стоят на тракторах, в том числе на наших.

В мастерской у нас в сентябре стояли два трактора с разобранными двигателями.

И вот на четвёртый день двое рабочих из шефов — оба с моторного, оба из сборочного цеха — забрели в мастерскую в обед, увидели разобранный дизель и подошли посмотреть.

Через двадцать минут они спорили с Сомовым.

Спорили они о том, почему у нас гильзы выработались за полторы тысячи моточасов, и один из них, лет пятидесяти, с руками, утверждал, что такого не может быть, а Сомов молча принёс вторую гильзу и дал померить.

Померили нутромером.

Мужик померил, посмотрел, померил ещё раз и выдал одно слово.

Дальше они три дня ходили в мастерскую каждый обед. На картошку они при этом тоже ходили, но без всякого удовольствия, а в мастерскую — с удовольствием.

Кончилось тем, что они собрали нам один двигатель.

Собрали в свободное время, за четыре вечера, вдвоём, и собрали хорошо, и когда уезжали, тот, который постарше, оставил Сомову бумажку с телефоном и фамилией и велел звонить насчёт вкладышей.

Звонили. Года три.

Три года потом наш Сомов, когда прижимало, звонил в Барнаул на моторный человеку по фамилии Дьяконов, и Дьяконов что-то доставал, и достал он за эти три года, я думаю, больше, чем весь шефский договор с шестьдесят девятого года.

Договор при этом продолжал выполняться.

Раз в квартал шли письма.

Со студентами вышла история с флягой.

Фляга была молочная, сорокалитровая, и стояла она на стану, и в ней было не молоко.

В ней была брага.

Брагу поставил кто-то из наших — я до сих пор не знаю кто, хотя догадываюсь, — поставил в первых числах сентября на закрытие уборки, и она у него доходила в вагончике за печкой.

Восемь студентов, живших на стану, её нашли на второй день.

Нашли, попробовали, никому ничего не сообщили и в течение недели аккуратно, по чуть-чуть, выпили её на две трети, подливая туда воду.

Обнаружилось это восемнадцатого, на закрытии.

Мужики пришли за флягой, открыли и минуты полторы молчали.

Скандала не было.

Не было его по той причине, что предъявлять было некому: брага стояла неучтённая, поставил её неизвестно кто, и заявить о пропаже означало заявить, что она у тебя была.

Мужики постояли и разошлись.

А вечером на стану, у костра, к этим восьми студентам подошёл Клюев:

— Воду-то зачем лили?

И ушёл.

Про эту фразу они, я думаю, вспоминали потом лет двадцать.

Студентки жили в клубе.

Их было одиннадцать, девятнадцати-двадцати лет, и они каждый вечер после работы приводили себя в порядок и шли гулять по селу, и село на это смотрело.

Гитара была у одного парня по имени Валера.

Играл он плохо и знал восемь песен, и все восемь мы за две недели выучили наизусть, и одна из них — про то, как милая уехала, — к концу сентября висела в воздухе над всем Заречным.

Наши парни ходили в клуб каждый вечер.

Все, включая женатых, и жёны это терпели, потому что две недели, и потому, что городские девки в сентябре — это такое же природное явление, как гроза в июле.

Мишка Загорулько развил бурную деятельность.

Он в тридцать один год, будучи холостым, счёл себя обязанным, и первые три вечера ходил в клуб при параде, и на четвёртый вечер вернулся и объявил бревну, что молодёжь нынче пошла непонятная.

— Чего непонятная?

— А они разговаривают.

— Ну и?

— Дак они разговаривают про кино, — объяснил Мишка с отвращением. — Я про такое кино и не слыхал.

Больше он в клуб не ходил.

Со мной вышло вот что.

На третий вечер я пошёл в клуб — не за тем, а по делу, договориться с завклубом насчёт сушилки, — и попал на разгар.