— Радио что-нибудь добавило?

— От Дёмина пришло одно слово. Сигнал видел точно.

Гришин записал: «передача зрительная, подтверждение неполное».

Старший лейтенант продолжил с того места, где я уже не мог видеть всего. Дёмин отправил его пару к первой тройке, потом ко второй. Когда повредили ведомого, Аркадий не приказал третьей паре бросить бомбардировщики и подниматься к нему. Вывел своего к востоку и остался наверху один.

— Почему не вернулся к Дёмину? — спросил Гришин.

Старший лейтенант не отвёл глаз от карты.

— Вторая тройка легла на курс. Если бы полез к нему, шесть самолётов получили бы прямой заход. После обрыва голоса собрал оставшихся. Так было назначено.

— Сигнал повторял?

— Один раз. Увидели двое. Ерохин уже уходил с повреждённым.

Гришин провёл карандашом по довылетному листу. Там всё это существовало раньше боя: три пары, первый преемник, второй, два зрительных сигнала. На правом листе он записал, что произошло, без слова «правильно».

— По немецким машинам что подтверждаете?

— Два строя распались, — сказал старший лейтенант. — Один бомбовоз дымил. Падения не подтверждаю.

— По земле?

Я подал донесение. Гришин прочёл, переписал в лист мост, две воронки, сгоревший грузовик, двух убитых и троих раненых.

— Значит, задача выполнена не полностью.

— Мост цел, — сказал я.

— И двое на земле мертвы. В бумаге будет и то и другое.

Он вернул донесение. Старший лейтенант поставил подпись под своим наблюдением и вышел. Перед пологом задержался, будто хотел сказать что-то о Дёмине, но вместо этого повторил:

— Сигнал давал один раз.

— Я видел ваш сигнал, — ответил я.

Он ушёл.

Гришин достал ведомость потерь эскадрильи. Не ноябрьскую, не соседскую — нашу, с июня. В ней было четыре фамилии, и каждая оставляла отдельное пустое место: Кравцов. Соловьёв. Хромов. Дёмин.

Первые трое погибли до приказа девятнадцатого июля о парах. Четвёртый — сегодня. Между ними лежали месяцы, разные машины, разные задачи и слишком мало случаев, чтобы объявить закон.

— До пар трое, после один, — сказал Гришин. — Я этот порядок не отменю.

— Из четырёх закон не выходит.

— Не выходит. Поэтому и не пиши, что он всех спасает. Пиши, что сегодня третий ведущий принял группу, а пять лётчиков сели. И что Дёмин не сел.

Я держал карандаш над чистой строкой.

На полях уже стояли времена сигналов, высота встречи и три разных показания о бомбах. Можно было дописать ещё десять строк и не приблизиться к той секунде у леса. Бумага принимала наблюдаемое охотно; вопрос «почему именно он» в неё не помещался и пользы группе не давал.

После Хромова в листе оставался открытый сектор и неназначенное прикрытие. Сегодня все места были назначены. Дёмин вывел ведомого, не сорвал третью пару с задачи, почти дошёл к своим. На чистой строке не появлялось действия, которое можно исправить завтра.

— Хочешь записать, что приказ его убил? — спросил Гришин.

— Нет.

— Что порядок его убил?

— Нет.

— Тогда не подбирай виноватого, чтоб легче было править бумагу.

Я написал: «Действия ведущего второй пары обеспечили продолжение атаки третьей пары и вывод повреждённого ведомого. После обрыва управления группа принята третьим ведущим. Причина потери — огонь истребителя противника».

Гришин прочёл.

— «Обеспечили» убери. Не знаешь, что было бы иначе.

Я зачеркнул и оставил только наблюдаемое: отправил, вывел, передал, погиб.

Гришин подписал лист. Угол коптилки мигнул, и тень карандаша пересекла фамилию Дёмина.

— Ерохина тебе закреплю, — сказал он. — Не с нуля. В запе Дёмин его гонял, под Москвой парень три боя прошёл. Сегодня повреждённого довёл.

— Белобрысый вернётся?

— Рука заживает. Вернётся — поставлю пару заново. Пока Ерохин твой.

— Есть, товарищ капитан.

— И ещё. Книгу не делай знаменем. Она библиотечная.

— Знаю.

— Вот и отдай тому, кому нужна.

Я встал. Ведомость осталась на столе, раскрытая на четырёх фамилиях.

У полога я оглянулся. Гришин не закрыл ведомость и не убрал её в ящик. Перевёл чистый лист на себя и начал переписывать для командира полка последовательность сигналов после обрыва связи.

Вещи Дёмина описывали после ужина.

Старшина диктовал, писарь выводил химическим карандашом: бритва, запасная гимнастёрка, две пары портянок, кисет, недописанное письмо в Ленинград, тетрадь с выкладками, циркуль, огрызок синего карандаша. Личное складывали в мешок для отправки родным. Казённое возвращали по ведомости. Планшет лежал отдельно: его выдадут следующему лётчику.

— Книга где? — спросил старшина.

— У меня.

— В опись?

Я раскрыл форзац и показал лиловый штамп.

— Не его. Районная библиотека.

Писарь перестал писать.

— И куда такую?

— Пока в работу. Адрес сохранён.

Старшина посмотрел на разбухший переплёт.

— До адреса ей ещё дожить надо.

— Значит, сперва переплести.

В лётной землянке Ерохин сидел на нижних нарах у стены. Не на месте Дёмина: туда старшина сложил опечатанный мешок. Пашка штопал перчатку и делал это хуже, чем летал. Игла входила далеко от разрыва, нить стягивала кожу складкой.

Я положил книгу рядом.

Он сразу узнал.

— Товарища Дёмина?

— Он ею пользовался. Книга библиотечная.

Ерохин вытер пальцы о колено, раскрыл обложку. На форзаце остался адрес городка, где Аркадий инструкторил до войны. Дальше шли волнистые страницы, типографские схемы, синие пометы и места, где вода смыла половину строки.

В запасном полку Дёмин заставлял его дважды переписывать один разбор. Сначала Ерохин записал, что немец «испугался» дальней очереди; во второй версии осталось только: «отвернул». Пашка нашёл на полях знакомый синий почерк и перестал перелистывать.

— В запе у него была, — сказал Пашка. — Он по ней про крен объяснял. Потом велел наружу смотреть, а не на рисунок.

— Правильно велел.

Ерохин осторожно перевернул лист. Зацепившийся угол едва не оторвался; он остановился и расправил его ногтем.

— Он вам сказал мне отдать?

— Нет. После вылета хотел переплести сам.

Пашка больше не искал в книге последнего распоряжения. Пододвинул её к свету, проверил корешок.

— У Гаврюшина суровая нитка есть. Я спрошу.

— Сначала спросишь, можно ли трогать. Потом переплетёшь. Пользоваться будешь ты. Переведут — передашь дальше вместе с адресом. Когда станет возможно, вернёте в библиотеку.

— Есть.

Он не сунул книгу в мешок. Положил под свёрнутую гимнастёрку так, чтобы обложка лежала ровно.

— Завтра идёшь моим ведомым, — сказал я. — Сегодня был на один вылет. Теперь закрепляют.

Ерохин отложил иглу.

— Какая у меня задача в паре?

— Внешний сектор первой пары. Теряешь меня — не ищешь и не мстишь. Идёшь за назначенным вторым ведущим. Повреждённого выводишь только по сигналу или если видишь, что он сам уже не держит строй.

— Сегодня увидел белый след раньше сигнала.

— Поэтому и довёл.

— А если опять выбьют второго?

— До старта будет третий. Повторишь мне у карты.

Он посмотрел на книгу, потом на опечатанный мешок у пустых нар.

— Товарищ Дёмин всегда спрашивал, что делать после ошибки.

— Завтра спросишь, что делать до неё.

Ерохин снова взял иглу. На этот раз ввёл её ближе к краю разрыва.

Ночью дежурный связист вызвал Гришина к телефону. Через пять минут капитан поднял лётчиков.

Мы собрались у карты в свитерах и шинелях поверх белья. Кто-то не успел намотать вторую портянку и стоял одним сапогом на дощатом полу, другим — в носке. Лунин пришёл последним, застёгивая ремень, но до начала приказа успел спросить только одно:

— Сколько машин к рассвету?

— После осмотра доложишь, — сказал Гришин. — В обещаниях не нуждаюсь.

Он провёл карандашом от нашего поля на запад.