Я стал объяснять и понял на второй фразе, что объясняю плохо.

И тут из кабины ГАЗ-53 вылез Витька.

Он подошёл, встал рядом со мной — не передо мной и не за мной, а рядом, — и обратился не ко мне, а к Прохорову.

— Митрофаныч.

— Чего тебе.

— Ты сегодня сколько ездок сделал?

— Четыре.

— А я шесть.

Прохоров запнулся.

— И у меня, — сказал Витька, — на дальнем поле Дудник стоит с полным бункером сорок минут. Сорок минут, Митрофаныч. Он мне это в лицо сказал. Ты хочешь, чтоб я ему завтра опять в лицо смотрел?

— Так я-то при чём?

— При том, что мы с тобой в очереди на весах стоим по часу.

Прохоров засопел.

— Ну а если недостача?

— А если недостача, — Витька сплюнул, — то я первый пойду и скажу, что я за это был. Устроит?

Тишина.

— Ну и я скажу, — сказал кто-то из шоферов.

— И я.

Прохоров постоял, махнул рукой и пошёл к машине, и на этом всё кончилось.

Очередь к вечеру сократилась до четырёх машин.

Витька подошёл ко мне уже в темноте, у весовой, когда я записывал последние ездки.

Он закурил и некоторое время стоял молча.

— Слышь, Лыткин.

— М.

— Ты завтра куда с утра?

— На третье поле. Там у Дудника подборщик сыпется.

— Возьми меня.

Я обернулся.

— Зачем?

— Посмотреть. — Витька смотрел в сторону, на огни сушилки. — Я в железе не понимаю ничего. Я двадцать четыре года и не понимаю ничего. Меня в армии на баранку посадили, и всё.

— Так что смотреть-то?

— Как ты чинишь.

Я подумал, что можно было бы сказать что-нибудь про то, что ему это ни к чему, и что он шофёр, а не слесарь.

— Приезжай к шести, — сказал я.

Он кивнул.

Постоял ещё.

И вот тут я понял, что он хочет сказать что-то ещё, и что это что-то — не про подборщик.

Он потоптался, затянулся два раза подряд и затоптал папиросу.

— Ладно. Поеду.

Про Тоньку он не сказал ни слова.

И я не сказал.

Мы оба сделали вид, что не заметили, и разошлись.

Девятого августа на ток приехал комсорг.

Комсорга у нас звали Гена Пыжов, ему было двадцать шесть, он работал в конторе по снабжению и по совместительству отвечал за молодёжь, стенгазету и всё, что называлось словом «работа».

Гена приехал на велосипеде, с портфелем.

— Пётр! — Он поставил велосипед и сразу открыл портфель. — Пётр, у меня к тебе дело государственной важности.

— Слушаю.

— Мы создаём молодёжный уборочно-транспортный комплекс.

Я вытер руки.

— Кто «мы»?

— Мы. Колхоз. — Гена достал бумагу. — Смотри: по району идёт движение. Везде создают. У нас нет. А у нас, между прочим, есть все основания, потому что у нас средний возраст на вывозке двадцать девять лет.

— И что надо делать?

— Ничего! — обрадовался Гена. — В том-то и суть, что ничего. Вы уже всё делаете. Надо просто оформить.

Оформить оказалось не «просто».

Оформить означало: список из четырнадцати фамилий, социалистические обязательства в трёх экземплярах, название комплекса, выборы командира комплекса, комсомольское собрание для утверждения обязательств и стенгазета.

Название придумывали двадцать минут.

Гена предлагал «Урожай». Мишка предлагал «Заря коммунизма», причём предлагал совершенно серьёзно, и Гена его отверг, потому что «Заря» — это и так название колхоза, получалось «Заря колхоза „Заря“».

Остановились на «Урожае».

Командиром комплекса выбрали меня, единогласно, при одном воздержавшемся — воздержался я.

— Ты пойми, — объяснял Гена, складывая бумаги, — это ж не просто так. Это в район уходит. Это сводка по молодёжи. Меня за это спрашивают.

— Ген.

— А?

— А зерно от этого быстрее поедет?

Гена посмотрел на меня, и в глазах у него было что-то почти человеческое.

— Нет. — Гена сложил бумагу. — Не поедет.

— Ну и всё.

— Так а что делать-то? — Гена развёл руками. — Меня ж спросят.

Фотограф из района приехал в четверг.

Он приехал с Геной, на редакционном мотоцикле, и был мужик лет сорока с одышкой, в брюках и в рубашке с закатанными рукавами.

Снимать он хотел «трудовую сцену».

Трудовая сцена в его понимании выглядела так: комбайнёр стоит у комбайна, смотрит вдаль и держит в руках колосья.

— Колосья держите. Так. Нет, не так. Как бы задумчиво.

Дудник держал колосья и был мрачен.

— Улыбнитесь.

— Не могу.

— Почему?

— У меня зуба нет.

Потом снимали «молодёжную бригаду» в полном составе.

Нас построили в две шеренги у комбайна, велели вытереть руки — руки вытирать было не обо что, и все вытерли о штаны, отчего стало хуже, — и Мишка, разумеется, встал в центр, хотя работал в тот день меньше всех.

Фотограф сделал восемь кадров.

Через две недели снимок вышел в районной газете, и под ним стояло: «Молодёжный уборочно-транспортный комплекс „Урожай“. Командир — П. С. Лытков».

Букву поправили от руки на всех экземплярах, которые дошли до села. Поправлял Гена. Лично, чернилами, часа два.

С Тимофеевым мы столкнулись двенадцатого.

Он приехал на ток, увидел на стене весовой мою таблицу с тарами и полчаса выяснял, кто разрешил.

— Кольцова разрешила. Распоряжение за её подписью.

— Кольцова — экономист. Транспорт — это моё.

— Александр Иванович, я не спорю.

— Ты не споришь. — Тимофеев поднял палец. — Ты просто идёшь через голову.

Тут возразить было нечем.

— Значит так. — Он поднял палец. — Любое изменение по вывозке — через меня. Любое. Ты придумал — принёс мне, я решил. Понял?

— Понял.

— Повтори.

Я повторил.

Он уехал, а через день на планёрке в райцентре — мне потом Зина рассказала — Тимофеев доложил, что «в хозяйстве внедрён порядок взвешивания, позволивший сократить простой транспорта».

А ещё через день Аркадий Павлович, стоя на току перед фотографом, сказал:

— Мы у себя эту проблему решили.

Он говорил, не глядя ни на кого конкретно.

Я стоял в пяти метрах и грузил ящик в летучку.

Ну и ладно, подумал я. Пусть решили.

Я в те дни спал по четыре часа и на всё, что не было зерном, смотрел издалека.

А одиннадцатого августа приехал Валерка.

Я в это время лежал под ГАЗ-51 в мастерской, потому что у летучки полетел крестовина карданного вала, и я собирался закончить к восьми и лечь спать.

В половине восьмого в ворота влетел Пашка.

Он влетел так, что я стукнулся головой.

— Приехал! — заорал он на всю мастерскую. — Валерка приехал!

Мастерская остановилась.

Твердохлеб бросил обрезок трубы, который резал. Гнидин слез с комбайна. Мещеряков поднялся с ящика. Дудник, зашедший на пять минут, встал в дверях. Митрич — старик из ремонтников, которого я до этого видел исключительно спящим на солнце, — открыл глаза.

Никто ничего не спросил.

— Телега где? — Твердохлеб уже снимал фартук.

— У кузни.

— Гармонь у меня в шкафу.

— Митрич, ты в этот раз едешь?

— Еду.

Я вылез из-под машины.

— Мужики. Вы куда?

Они обернулись на меня все сразу и с одинаковым лицом.

— Ты не ездил ни разу, — понял Мишка. — Ты ж не ездил ни разу!

— Не ездил.

— О-о.

Мишка подошёл и взял меня за плечо.

— Петь. Бросай всё.

Собирались минут десять.

Собирались основательно.

Твердохлеб сходил домой за гармонью и вернулся не только с гармонью, но и переодетым: он снял рабочее и надел рубашку. Гнидин умылся. Мещеряков зачем-то побрился — на сухую, тут же, у бочки, и порезался.

Митрич надел пиджак.

— Митрич, ты чего?

— А чего.

— Жарко ж.

— Положено.

Семёныч, который всё это время сидел в углу и точил что-то на наждаке, выключил наждак, снял фартук, повесил его на гвоздь и молча пошёл к телеге.

Никто не удивился.

Телегу цепляли к «Беларусю». За руль сел Гнидин. В телегу насыпали свежей соломы — специально, я это отметил, — постелили брезент и сели.