— О повелитель… На фелуках были бочонки с русским порохом мелкого зерна. Шведские мушкеты с клеймом заводов королевы Елизаветы. И… серебряные рубли с ликом остроухого мальчишки, русского царя, её брата.

Воздух в зале словно замерз. Даже стражники-невольники у дверей, казалось, перестали дышать. Любое упоминание остроухих шайтанов действовало на падишаха как раскаленный клинок, приложенный к открытой ране.

— Рубли… — Махмуд медленно поднялся с дивана. Высокий, с горячечным блеском фанатика в глазах, он казался воплощением самого Азраила — ангела смерти. — В Аль-Искандарии? Под носом у наместника?

— Греки везли это мамлюкам бея Ибрагима, о владыка! — в отчаянии выкрикнул визирь, чувствуя, что ещё минута — и ятаган палача коснётся его шеи. — Мамлюки сговариваются с гяурами! Те контрабандисты… когда стража попыталась взять их на абордаж, один из них вскрикнул не на своем наречии, а на чистом русском языке. Они подожгли порох на двух судах и взлетели на воздух вместе с нашими янычарами! А с третьего судна… с третьего судна пленный рум показал бумагу. Письмо на пергаменте, скрепленное печатью… князя Таннарила! Того самого наместника русского царя, не из числа детей Адама, что сидит в Баку и зовется Гулем Ширвани!

Махмуд застыл, словно громом пораженный.

Остроухий дефтердар… Тот, кто силой и хитростью обратил горцев-правоверных в послушных холопов северной короны. Тот, кто натравил диких персов на границы халифата. Теперь его длинная лапа дотянулась до Мисра — житницы империи, сердца исламского мира!

— Как? — страшно, свистяще прошептал султан, шагнув вниз с помоста. Его расшитые золотом туфли с загнутыми носками бесшумно ступали по коврам. — Как эти неверные крысы прошли через всё Средиземное море? Где был твой флот, собака⁈ — султан с размаху пнул ногой дрожащего капудан-пашу.

Старик повалился набок, закрывая голову руками.

— Пощади, о повелитель! Они идут не через Дарданеллы! Они плывут с запада, огибая земли франков! Их укрывают на Мальте рыцари-иоанниты! Их снабжают на Кипре, где верные халифу мусульмане заперты в крепости Фамагусты, пока мятежники жгут мечети в селениях! А в Аль-Искандарии… англичане закрывают глаза на их лодки, потому что лодки эти везут оружие тем, кто готов отбросить покорность халифу!

— Они хотят отнять у меня Миср… — Махмуд закинул голову назад, глядя на великолепные арабески купола, где золотом по лазури были выведены суры Корана. Вены на его шее вздулись. — Они хотят задушить меня голодом. Они заставили меня потерять Крым. Они отняли Молдавию, посадив туда выродков Кантемира. Они вооружили греков, этих торговцев оливками, так, что янычары боятся вступать в ущелья без троекратного перевеса! А теперь они покупают моих собственных наместников московитским серебром?!!

Султан резко опустил взгляд на великого визиря. В глазах падишаха уже не было гнева. Там плескалось безумие — холодное, религиозное, ядовитое безумие загнанного в угол зверя.

— Где посол франков? Где этот маркиз де Вильнёв, который уверял меня, что его господин Луи спасет нас от англичан и удержит московитов?.. Где он?!!

— В… в своих покоях в Пере, о владыка правоверных. Но… до нас дошли слухи…

— Какие слухи? Говори, пока я не велел сварить тебя в масле!

— Король франков отдал свою старшую дочь за царя московитов, — одними губами выдохнул Сейид Хасан-паша. — Французская принцесса уже в Петербурге. Она принимает крещение по русскому закону. Франки предали нас, о падишах. Они заключили мир с русскими и с остроухими шайтанами.

Махмуд стоял неподвижно несколько долгих секунд. Неистово сжал пальцы. Лопнула нить, янтарные бусины выскользнули из его пальцев и с сухим треском покатились по мрамору. Кроваво-красные шарики покатились во все стороны, глухо ударяясь о сапоги визирей и резные ножки султанского трона.

— Предали… — тихо, почти ласково повторил султан.

Он вдруг вспомнил давнее пророчество дервиша, которого велел повесить двадцать лет назад: «Придёт день, когда нелюдь с севера наденет железную узду на коня Османов, и земля будет гореть от песков Египта до рек Румелии, пока не пресечётся род великих султанов…»

— Нет, — Махмуд оскалился, обнажая неровные желтые зубы. Лицо его перекосила судорога фанатичного экстаза. — Аллах не оставит истинно верующих. Это испытание! Огонь, который должен выжечь скверну!

Он повернулся к визирю, и голос его загремел под сводами Дивана, срываясь на визг:

— Пиши указ сераскирам в Румелию! Брать в каждом греческом селении каждого второго мужчину старше семи лет и сажать на кол вдоль дорог! Пусть смрад их гниющих тел закроет солнце от Эпира до Афин! Если греки хотят войны до истребления — они получат ее!

— Слушаю и повинуюсь, о тень Аллаха…

— Второе! — султан задыхался, слюна брызгала с его губ. — Послать шёлковый шнурок наместнику Аль-Искандарии! Пусть его голову выставят на Баб-Зувейле в Каире, чтобы каждый мамлюкский бей знал цену сговора с неверными! Всем мамлюкам объявить: кто принесет голову греческого мятежника или англичанина — получит её вес в золоте!

— А… посол короля франков, повелитель? — робко подал голос главный писарь Дивана. — Что делать с маркизом?

Махмуд посмотрел на него взглядом, полным ядовитой, торжествующей ненависти.

— Закрыть его во дворце. Не выпускать ни одной живой души и не впускать никого, чтобы они передохли от голода. Французские корабли в Смирне и Бейруте — арестовать. Товары — конфисковать в пользу священной войны. Если король Луи замирился с русскими, пусть знает: в землях ислама у него больше нет друзей!

Султан тяжело вздохнул, будто сбросил непомерную ношу, и шагнул обратно к дивану, не обращая внимания на хрустящие под ногами янтарные бусины.

— И последнее… — Махмуд остановился, обернувшись через плечо. — Приведите ко мне верховного муфтия. Пусть объявит великий Джихад. Не против одних московитов — против всех неверных. Против англичан, против франков, против австрийцев, немцев — всех, кто не почитает Аллаха и его пророка Мухаммеда. Мы поднимем весь Восток. Мы пошлём гонцов в Хиджаз, в Йемен, к афганским племенам. Если этот мир суждено разрушить… мы разрушим его так, чтобы не осталось камня на камне.

Он опустился на парчовые подушки и закрыл глаза, жадно втягивая ноздрями холодный воздух, пахнущий надвигающейся бурей.

Где-то там, за тысячи верст к северу, в заснеженном каменном городе на берегах Невы, молодой император пил вино в кругу своей остроухой родни, готовясь вести под венец французскую принцессу.

Махмуд сжал худые кулаки.

— Ты еще захлебнешься кровью, щенок, — прошептал халиф в пустоту темнеющего зала. — Ты и твоя ведьма-мать. Клянусь троном Аллаха… вы сгорите первыми.

…А здесь, во дворце Топкапы, по комнатам, словно зимний сквозняк, прошелестели слова: «Падишах безумен…» Кто произнёс их первым? Никто не знал. Но слова уже достигли янычарских казарм.

Ночь опустилась на Истанбул, как тяжёлая бархатная завеса. Но янычары не спали. Светильники чадили, отбрасывая на стены длинные тени, а над огромным медным подносом, где остывал кофе, склонились три головы: главный ага янычар, начальник дворцовой стражи и старый, седой как лунь, начальник арсенала.

«Падишах безумен…»

— Ты слышал, что он сказал о греках? — голос аги походил на скрежет камня. — Сажать на кол каждого второго? В каждой деревне? Ты понимаешь, что это значит? Греки перережут нам глотки во сне, когда мы будем стоять гарнизонами в Морее! Они будут резать наших детей, когда мы уйдём воевать с персами!

— Падишах безумен, — шепнул начальник стражи. — Сегодня он приказал закрыть всех франков в их дворце, чтобы уморить голодом. А завтра прикажет где-нибудь закрыть нас, потому что мы… потому что мы не кричим «Аллах акбар» достаточно громко!

— У нас есть выбор, — начальник арсенала отодвинул пустую чашку и вытер седые усы. — Клетка в кафесе не пустует. Брат Махмуда, Осман. Он жив. Он дышит. Он никому не желает зла.