— Впусти, — через силу выдавила она.

В кабинет бесшумно вошли трое. Никакой восточной пестроты или дешевой роскоши, которой в Вене стереотипно наделяли богатых евреев. Напротив: строгие, почти кальвинистские тёмно-серые суконные кафтаны без галунов, безукоризненное голландское бельё, выглядывавшее наружу скромными воротниками и манжетами, гладко выбритые умные лица, парики умеренной длины. Старший, Самуэль Варбург, держал в руках скромную сафьяновую папку. Поклоны гостей были безупречно выверены — ровно настолько глубоки, насколько требовал сан монархини, но без тени униженного раболепия.

— Мы бесконечно благодарны вашему величеству за оказанную милость, — мягким, бархатным голосом произнес Самуэль на чистейшем немецком.

— Оставим церемонии, господа, — холодно, не предложив визитерам сесть, произнесла Мария-Терезия. — Бартенштейн передал мне вашу записку. Вы предлагаете финансовую помощь Дому Габсбургов? Каковы условия?

Самуэль Варбург едва заметно переглянулся с младшим братом.

— Дом Варбургов готов открыть для венского казначейства немедленную кредитную линию в три миллиона полновесных золотых гульденов, — не повышая голоса, сказал банкир. — С переводом через амстердамские и генуэзские банки в течение двух недель. Процент… мы назначим самый умеренный: четыре годовых, что в нынешней ситуации почти благотворительность.

У эрцгерцогини перехватило дыхание. Три миллиона! Это означало спасение. Это значило новые полки, пушки, фураж, подкуп курфюрстов на грядущих выборах императора!

— И… что взамен? — прищурилась государыня, чувствуя подвох.

Самуэль раскрыл папку:

— Сущие пустяки, ваше величество, не стоящие монаршего беспокойства. Всего лишь концессия на сбор таможенных пошлин на соляных копях в Богемии и Верхней Австрии сроком на десять лет. Право открытого поселения для двух сотен еврейских торговых семейств в предместьях Вены и Праги с отменой унизительного поголовного налога. И… монопольное право на поставку сукна и меди для имперской армии.

Мария-Терезия слушала, и внутри неё поднималась холодная ярость. Сделка казалась выгодной. Дьявольски выгодной по меркам разорённой страны. Но мысленно королева сказала себе: «Они хотят прибрать к рукам кровь и соль империи. Сделка эта, может, и спасёт Австрию сегодня, но завтра эти люди станут хозяевами Хофбурга. Они покупают не долги — они покупают меня!»

Она сжала кулаки под столом, пряча бурю чувств за маской ледяного высокомерия:

— Ваше предложение… необычайно щедро, господа. Однако государственные финансы империи требуют взвешенности. Я должна посоветоваться с Придворным советом и супругом.

Она не сказала ни «да», ни «нет».

Самуэль Варбург понимающе, почти сочувственно наклонил голову. Братья не стали настаивать или торговаться: они слишком хорошо знали повадки европейских венценосцев.

— Разумеется, ваше величество. Мы подождем вашего решения столько, сколько будет угодно короне, — банкир аккуратно закрыл папку и сделал шаг назад. Но у самых дверей он остановился и, встретив тяжелый взгляд эрцгерцогини, добавил с деликатной, но убийственной вежливостью: — Однако, смеем почтительнейше заметить… не затягивайте с раздумьями, государыня. Время нынче — товар скоропортящийся. Король Фридрих, как показала прошлая неделя, умеет маршировать пугающе быстро. Будет прискорбно, если наши гульдены понадобятся вам не для оплаты армии, а для выкупа собственной столицы.

Едва двери за финансистами затворились, Мария-Терезия в ярости смела со стола письменный прибор из хрусталя — подарок покойного отца. Чернила растеклись по паркету уродливой чёрной лужей, так похожей на тень, нависшую над её троном.

В Лондоне в мартовские дни стоял невыносимый смрад оттаивающей гари, сырости, тлена и нечистот. Но город, переживший шок поражения и пожара, медленно, со скрипом возвращался к подобию жизни.

По улицам, ещё перегороженным баррикадами, уже понемногу двигались повозки с мукой: шведские интенданты методично раздавали пайки по квартальным спискам, пресекая любые попытки грабежа безжалостными расстрелами мародёров прямо на месте. Тела расстрелянных грабителей тут же увозили нарочитые повозки на кладбища, где неудачников хоронили за оградой, вне освящённой земли, как самоубийц. Сити осторожно приоткрывал двери лавок.

Во дворце Сент-Джеймс царила странная, удушающая атмосфера.

Принц Чарльз Эдуард Стюарт, провозглашенный королём Карлом Третьим, сидел в Малой галерее, мрачно глядя в чашку с остывшим шоколадом. Положение молодого триумфатора было двусмысленным до комизма: формально он был владыкой трёх королевств, но фактически не мог ступить за порог собственных покоев без разрешения начальника шведского караула.

Он принимал депутации. О да, городские старшины Сити, лорды-тори и спешно вернувшиеся в столицу архипастыри кланялись ему в пояс, целовали руку и сыпали заверениями в преданности законной династии. Но стоило Чарльзу заикнуться о сборе налогов на королевские нужды, как старейшины разводили руками: «Казна разграблена, сир. Торговли нет. Погодите до лета».

Чарльзу было смертельно, невыносимо тоскливо. Он мечтал о битвах, славе и кавалерийских атаках, а получил роль запертого в золочёной клетке попугая, перед которым шведский генерал Врангель сухо раскланивался по утрам, требуя подписи под очередным указом о снабжении каролинеров и Лондона.

Одиночество короля скрашивала лишь графиня Флора Макдональд, его страстная поклонница… Оставалось надеяться подбить мужчин её клана на бунт против шведов, но надежды на реванш угасли в полдень двадцать восьмого марта.

Со стороны эстуария Темзы раздался размеренный пушечный салют. Это к Гринвичу, проломив остатки речного льда, подошли двадцать четыре тяжёлых голландских и шведских транспорта под конвоем фрегатов. На причалы начала выгружаться вторая волна экспедиционного корпуса. Свежие батальоны из Скандинавии. Четыре тысячи ветеранов, не знавших усталости, артиллерийские парки, порох, овёс и — главное — мешки с серебряными шведскими далерами, только-только отчеканенными на монетном дворе Стокгольма. Королева Елизавета Петровна держала слово: Британию запечатывали штыками всерьёз и надолго.

Чарльз Эдуард смотрел в окно на синие с жёлтыми отворотами мундиры солдат и серые кафтаны шведских бомбардиров, высаживавшиеся на набережную, и бессильно сжимал кулаки. На бумаге он был королём, и даже церемонию коронации назначили на последнюю декаду мая 1744 года от Рождества Христова. Но править этим королевством ему предстояло по указке из Стокгольма.

Слово «Данелаг» не прозвучало ни разу, но оно раскалённым шилом вонзилось в мозг новоиспеченного монарха и не желало его покидать.

А на берегах Босфора весна дышала ароматом цветущего миндаля. Но в казармах янычар у мечети Шехзаде этот запах перебивался терпкой вонью немытых тел, кислого плова и оружейного сала.

Казан — священный медный котёл 31-й янычарской орты — стоял в центре двора, но варево в нём было жидким. Войны не намечалось. А для янычара её отсутствие означало отсутствие добычи, жалованья звонкой монетой, сытной еды и наложниц.

Старый ортабаши Мурад, поглаживая густые седые усы, сплюнул под ноги:

— Месяц сидим. Два месяца сидим. Сапоги прохудились, ятаганы в ножнах ржавеют. А падишах… падишах во дворце из ливанского кедра подставки для письма строгает! Уже весь Диван ими снабдил!

Вокруг него с глухим ропотом сплотились несколько десятков бойцов. Их взгляды были недобрыми.

— Вчера ходили к Дивану, — подал голос молодой янычар со шрамом через всю щеку. — Сказали великому визирю: «Эй, паша! Когда пойдем в поход? На австрияков, на персов, на московитов — всё равно! Карманы пусты!» Знаешь, что ответил этот жирный боров?

— Ну?

— «Падишах не велит, — передразнил янычар, плаксиво скривив рот. — Война не угодна Аллаху! Война несет разорение и слёзы вдовам! Сидите смирно и молитесь!»