Молодой граф Венцель Антон фон Кауниц, чрезвычайный посланник её римско-королевского величества Марии-Терезии, третий час подряд проклинал про себя варварские обычаи Российской империи.

Звезда венской дипломатической школы, тративший на укладку парика по два часа в день и менявший кружевные манжеты четырежды за сутки, сейчас месил тяжелыми ботфортами липкую смесь речного ила, опилок и смолы на верфях Партикулярного флота. Полы его великолепного вишнёвого бархатного кафтана были безнадёжно забрызганы известью, морозный ветер драл тонкие лионские кружева, а нос австрийского графа приобрел неблагородный синюшный оттенок.

Но монарх, за которым тридцатитрёхлетний дипломат едва поспевал, казалось, вовсе не замечал стихии.

Пётр Второй шагал по дощатым настилам Адмиралтейства с той же пружинистой, размашистой скоростью, с какой некогда мерил строящийся Кроншлот его великий батюшка. На молодом государе не было ни горностаев, ни драгоценностей: рабочий суконный кафтан с медными пуговицами, кожаный фартук корабельного плотника, заляпанный древесным клеем, да засученные по локоть рукава, открывавшие мускулистые, покрытые ссадинами руки. В пальцах царь крутил медный циркуль, то и дело тыча им в сторону огромного остова заложенного шестидесятишестипушечного линейного корабля, и что-то быстро говорил по-русски корабельному мастеру.

Сзади, словно бесшумная тень, держа дистанцию в пять шагов, мягко ступал поручик Захар Озеров. Рука бывшего орловского сироты привычно лежала на эфесе шпаги, а цепкий взгляд светлых глаз сканировал каждый закоулок между штабелями казанского дуба.

— Ваше императорское величество… — задыхаясь, проговорил Кауниц на изысканнейшем французском, придерживая рукой треуголку, которую едва не сорвал балтийский ветер. — Моя августейшая государыня в Вене с величайшим трепетом ожидает известий касательно истинных намерений вашего двора. Приготовления обсервационного корпуса генерал-аншефа Румянцева в Лифляндии… тридцать батальонов на границах Курляндии… снаряжение эскадры адмирала Сенявина в Кронштадте…

Пётр внезапно замер, круто развернувшись на каблуках. Медный циркуль замер в полудюйме от кружевного воротника австрийца. Глаза государя — пронзительные, темные, в глубине которых на секунду вспыхнул опасный изумрудный огонек альвийского наследия матери — смерили Кауница с головы до ног.

— Ну? И что же смущает вашу августейшую государыню в моих батальонах, граф? — по-французски, но с характерным жестким, ледяным выговором спросил царь.

— Европа встревожена, государь! — повысил голос дипломат, силясь сохранить венское величие посреди корабельной стружки. — После вероломного, неслыханного захвата Силезии прусским королём… после разбойничьего нападения курфюрста Бранденбургского на мирные владения Дома Габсбургов… венский двор вправе знать: следует ли нам расценивать сии грозные передвижения русских полков как выступление на защиту имперского мира и старых трактатов? Двинет ли Россия армию во фланг агрессору Фридриху?

Пётр усмехнулся. В этой усмешке было столько чисто петровской, издевательской грубости, смешанной с вековым высокомерием князей Дома Таннарил, что Кауниц невольно подобрался.

— Во-первых, господин посланник, — негромко, но так, что каждое слово перекрыло шум невского прибоя, отчеканил монарх, — слово «разбойничий» в отношении прусского короля при моем дворе употреблять не советую. Напомню вам: король Фридрих приходится законным супругом моей венценосной сестре Наталье Петровне, и честь Дома Гогенцоллернов отчасти суть честь моей собственной фамилии.

Кауниц побледнел, но царь не дал ему вставить ни звука, ткнув острием циркуля в грудь австрийца:

— А во-вторых… С каких это пор русская армия обязана давать венскому кабинету пояснения, для чего её манёвры производятся? Лифляндия — моя земля. Эстляндия — моя земля. Балтийское море — вотчина моих предков и моих кораблей. Куда хочу, туда полки и двигаю. Захочу — отправлю Румянцева ловить зайцев под Ригой. Захочу — велю Сенявину стрелять по чайкам у Ревеля. Коли Фридрих из ума выйдет и на нас замахиваться начнёт, тогда его и накажу, по-родственному. Не ранее.

— Но Силезия… — пролепетал посол. — Нарушен баланс! Нарушены клятвы!

— Баланс нарушила ваша королева, граф, — отрезал Пётр, и его лицо, красивое, ещё юное, но уже очень волевое, вдруг затвердело, превратившись в гранитную маску. — Мария-Терезия сама послала пандуров Тренка жечь прусские таможни. Сама двинула Брауна через границу, надеясь пощипать Фридриха, покуда англичане заняты собою. Она хотела войны? Она её получила. Нападающий не вправе хныкать, когда ему переломили хребет на первом же перекате.

Царь отвернулся, махнув рукой плотникам, замершим у шпангоутов:

— Поднимай бревно, ребята! Живее!.. А вам, господин Кауниц, советую сменить ботфорты и выпить горячего сбитня в посольской слободе. Мой ответ Вене прост: Россия блюдёт договоры, но не нанималась оплачивать чужую глупость жизнями своих гренадер. Передайте это вашей государыне. Аудиенция окончена.

Кауниц застыл, глядя на широкую спину самодержца, уверенно шагавшего к строящемуся фрегату. Ничего. Ни единой зацепки. Ни малейшей надежды на русские штыки.

Спустя два часа в особняке австрийского посольства — в посольской, будь она неладна, слободе, где каждый амбассадор на виду у каждого и у русской Тайной канцелярии — дипломат нервно швырнул испачканные перчатки на стол и склонился над шифром. Первые строки донесения в Вену дались ему с трудом:

«Всемилостивейшая государыня! Юный монарх московитов непоколебим, как скалы его северных морей. Он дерзок, циничен и всецело находится под влиянием своей матери-эльфийки и прусской родни. На помощь Петербурга уповать более невозможно. Мы одни…»

В Вене, во дворце Хофбург, не было ни корабельной извести, ни стука топоров, но атмосфера в личных покоях Марии-Терезии отличалась не меньшим напряжением.

Эрцгерцогиня стояла у камина, нервно ломая в пальцах тонкую сургучную палочку.

До неё наконец дошло. Дошло со всей беспощадной, леденящей ясностью: она катастрофически, смертельно недооценила Фридриха.

Она полагала его напыщенным трусом, способным лишь дудеть на флейте в Сан-Суси да дрожать перед русской женой. А этот безбожник, этот потсдамский капрал разметал её армию за сорок восемь часов! Силезия потеряна. Армия Брауна деморализована. Но самое чудовищное — её собственная пограничная авантюра обернулась дипломатическим самоубийством.

Мария-Терезия подошла к бюро, села на обитый бархатом стул и с глухим стоном опустила голову на руки.

Прагматическая санкция — святыня, за которую её покойный отец Карл VI отдал полжизни и выторговал подписи всех дворов Европы, — теперь превратилась в пустышку. Имперский сейм во Франкфурте глухо роптал. Немецкие курфюрсты открыто шептались, что женщина на престоле Габсбургов не способна удержать даже собственные наследные провинции, не то, что корону Священной Римской империи. Баварец Карл Альбрехт и курфюрст Саксонский Август уже примеряли в мыслях имперский венец, а Фридрих… Фридрих теперь диктовал условия победителя.

В коридоре послышались осторожные шаги. Дверь приоткрылась, и тайный советник Бартенштейн, согнувшийся еще сильнее за эти дни, прошептал:

— Ваше величество… Прибыли те господа, о коих докладывал обер-гофмейстер.

Мария-Терезия вскинула голову, вытирая сухие, горящие лихорадочным огнем глаза:

— Ростовщики?

— Банкиры, государыня, — деликатно поправил советник. — Делегация торгового дома Варбургов. Лично господин Самуэль с братьями. Прибыли инкогнито из Франкфурта, с охранной грамотой Придворной палаты.

Королева скривила губы в гримасе брезгливости. Истовая, почти фанатичная католичка, она ненавидела иудеев глубинной, средневековой ненавистью. Сама мысль о том, чтобы пустить сынов Сиона на порог Хофбурга, казалась ей святотатством. Но казна… В казне оставалось менее сорока тысяч гульденов, а венгерские полки требовали жалованья за три месяца.