— Брат мой, давайте не будем затрагивать сию тему, — улыбнулась Раннэиль, сразу расставив всё на свои места. — Я отвечу ея королевскому величеству, сестре моей. Насколько мне известно, среди магометан, как и среди христиан, также существуют разные конфессии. Персы — шииты, которые терпеть не могут осман-суннитов. И это лишь два самых многочисленных ответвления ислама. Грех не использовать разногласия в стане неприятеля, не так ли?

— Я слышал, Надир — отменный полководец, — заметил кронпринц.

— Да, османы от него немало натерпелись. Смею надеяться, натерпятся и далее, — сказал Петруша, и заговорщически подмигнул: — Брат мой, вы будете бить своего неприятеля, а я стану у вас учиться.

— Ещё одна причина, чтобы исполнить повеление моего короля и отца в лучшем виде, — кронпринц поднял бокал. — Ведь на моем примере будет учиться столь блистательный ученик!

С ловкостью царедворца с тысячелетним опытом Раннэиль изящно перевела разговор в более невинное русло. Если честно, ей просто надоело выслушивать славословия прусского кронпринца, за которыми откровенно читалось лицемерие. Другое дело, что, по её ощущениям, отодвинулась тень опасности, а чувствам своим Высшие альвы привыкли доверять, они никогда не подводили… Правда, король и королева тут же начали подводить беседу под иную тему — возможную помолвку Петруши с одной из их младших дочерей. Раннэиль тут же туманно намекнула, что она-то была бы очень рада укрепить союз, но вот что скажет русская церковь, которая весьма косо смотрела на родственные браки, даже не по крови, а по сродству… Впрочем, вековой придворный опыт позволил ей подать прусскому семейству некую надежду на успех.

Возвращаясь в свои покои, альвийка сразу отметила: гвардия уже вся на местах, прорех в защите гостевого крыла больше нет. Тут бы сказать по-русски: «От сердца отлегло», — но увы, не отлегло. Напротив, стало давить так, что Раннэиль, отправив детей спать и оставшись в одиночестве, тут же достала из ящичка походного комода плетёный коробок с хитрым альвийским замочком.

В таком же, только чуть побольше, полных десять лет Пётр Алексеевич возил за собой лекарства… Раннэиль, мрачно усмехнувшись, достала пузырёк и накапала в тонкостенный стаканчик с вензелем резко пахнущего настоя. Развела водой и, скривившись, выпила.

«Погоди, любимый, — умоляюще сказала она — мысленно. — Дай мне самой ещё лет десять. Детей наших вырастить, твоё наследство Петруше вручить… Погоди, жизнь моя…»

Галариль давно озвучила диагноз: уставшее сердце. Случаев этой болезни среди альвов — раз, два и обчёлся. Видимо, всё оттого, что они словно «размазывали» потрясения на многие века. А сейчас пришлось жить как люди — на полную, за десяток лет переживая то, что альвам было уготовлено на полжизни. Вот и пошли вразнос… Лишь столкнувшись с этой напастью, Раннэиль поняла, почему люди торопятся всё успеть, почему её супруг так рвал жилы себе и другим…

Императрица-мать уже давненько ловила себя на том, что не хочет смотреться в зеркало. Страшно. Оттуда на неё смотрела уже не лихая альвийская воительница, Лесная Принцесса, которая наводила ужас на половину Саксонии, а усталая женщина в возрасте «за сорок» с обильной сединой в золотых волосах. Узорный фамильный венец с зелёным камнем удерживал на голове чёрную кружевную вдовью накидку. Вдовы у альвов, вообще-то, украшений не носили, но Раннэиль — мать русского императора, а в России свои обычаи. Сейчас этот венец казался ей непомерно тяжёлым.

Она не стала звать прислугу. Сняла диадему, сама разделась и улеглась в теплую постель, всё ещё чувствуя и горький вкус лекарства, и тяжесть в том месте, где билось сердце. Долго ворочалась, стараясь найти положение, в котором было бы не так неуютно. Наконец забылась тревожным сном — тем самым, в котором к альвам часто приходили вещие сновидения.

В такие моменты она затаённо надеялась снова увидеть его — того, с кем была неразрывно связана айаниэ. Он приходил в её сны редко и всегда перед чем-то значительным. В последний раз Раннэиль видела образ покойного супруга в ночь перед тем потешным боем в снежной крепости, когда в её сына собирались метнуть камень. Он ничего тогда не сказал, только головой покачал и исчез. Но вдова поняла намёк и приняла все меры для защиты своего ребёнка… И едва Раннэиль смежила веки и провалилась в полузабытьё, как её усталое сердце радостно забилось.

Она увидела себя идущей по парковой аллее в саду у Летнего дворца. А он — её жизнь и боль — молча стоял у клумбы, словно прикидывая, что бы сюда такого пристроить, чтобы удивить иноземных послов. Не в обычном своём кафтане военного покроя, а в штатском, на ногах — вязаные чулки и поношенные башмаки, те самые, купленные на первые собственноручно заработанные талеры в Голландии… Раннэиль в такие моменты никогда не окликала его: по альвийским поверьям это была плохая примета. Он оглянулся сам.

— Севера не опасайся, опасайся юга, — негромко сказал он, и всё вдруг подёрнулось серым туманом.

Раннэиль мгновенно выбросило из сна. Сердце болезненно ныло и неровно колотилось в груди. Он заговорил с ней, впервые за всё время разлуки. По альвийским же поверьям это означало приближение серьёзных событий, способных значительно повлиять на всё. Раннэиль не нужно было объяснять, чего именно Пётр Алексеевич посоветовал опасаться. Письма от брата, османских, цесарских и персидских конфидентов России текли рекой, ведомство графа Кузнецова не успевало расшифровывать. Всё указывало на то, что будущей весной и летом будет серьёзная драка с султаном. Махмуда, как всегда, подзуживали из Версаля, однако появился на том направлении и куда более опасный игрок — англичане.

Раннэиль сильно подозревала, что эти ребята, помешанные на юридических крючках и прецедентах, вознамерились атаковать Россию османскими руками и за счёт французской казны. А затем ловко поживиться добычей, пока предполагаемые победители будут чесать крепко намятые бока. Ведь именно за такой кунштюк Пётр Алексеевич и разорвал отношения с Британией. Они уже сделали первый ход, отправив своих конфидентов в Баку и Дербент. И отвечать Россия должна была уже сейчас, пока не стало поздно. Причём так, как от неё того совершенно не ждут.

Раннэиль уже твёрдо решила: «Полтава» перезимует в Кёнигсберге и отправится в Петербург без неё и Петруши. Юный император отправится в Киев к войску как можно скорее, по санному пути. Неотложных дел, на которые можно сослаться — выше головы. Однако ещё до отъезда императрица-мать должна будет кое-что сделать.

Кажется, прусская королева София-Доротея — дочь короля Великобритании Георга Первого и сестра кронпринца, будущего Георга Второго? Отлично. Вот с неё альвийская княжна из дома Таннарил и начнёт. Острову нужна будет небольшая встряска, чтобы не забывались. Ведь Ганноверы там, кажется, не особенно популярны, не так ли?

Альвы, как и англичане, тоже прекрасно умели находить едва заметные трещины в обороне противника, чтобы в нужный момент по ним ударить. А у Англии этих трещин было более чем достаточно.

— Вы прекрасно знаете, каково положение на севере. Настроения значительной части шотландцев прекрасно известны, и…

— Друг мой, вы недооцениваете другую часть шотландцев, которая кормится из наших рук. Им верят.

— Они мгновенно утратят доверие, если станет известно, что они закрывают свои долги за наш счёт.

— Такая опасность существует?

— Увы, да. Я не знаю, как русские умудряются добывать достоверные сведения о наших внутренних делах, однако это прискорбный факт. У них, разумеется, есть сеть агентов, однако ни один из выявленных не обладает доступом к столь конфиденциальной информации.

— Значит, нужно искать среди тех, кто оным доступом обладает… Вот что я думаю: необходимо подготовить несколько вариантов дезинформации, чтобы снабдить ею разных лиц. И по тому, какой именно пакет сведений дойдёт до русских, мы вычислим информатора. Не исключено, что оный обретается среди высокопоставленных особ.