— Лизанька, ты сегодня затмила всех, — лицо альвийки озарилось такой улыбкой, что трудно было усомниться в искренности её дружеских чувств.

— Ах, Аннушка, я сегодня так счастлива, — просияла Лиза, всегда буквально таявшая от публичного признания её красоты. Взяв княжну за обе руки, она дружески с ней расцеловалась. — Позволь представить тебе герцога Карла, моего доброго друга.

Вышеназванный, симпатичный молодой человек, не понимал по-русски ни слова, но прекрасно знал, что делать, когда представляют знатной персоне. Раннэиль, перейдя на немецкий, в ответ на изящный поклон юного герцога, сказала несколько любезных слов, и выразила уверенность, что ему непременно понравится Россия. Слова, слова… А взгляд Лизы в какой-то миг сделался тревожным и предупреждающим. Ладонь, которую по-дружески удерживала царевна, царапнула плотно сложенная бумажка. Княжна не подала и виду, что что-то произошло, только со значением улыбнулась юной подруге. Та, недолго думая, с милым щебетом подхватила Карла под локоток и увлекла в сторонку.

Итак, записка. Переданная не кем-нибудь со стороны, а Елизаветой Петровной. Очень мило. Остаётся найти укромное местечко и прочесть, что там ей написали.

Так и есть: без подписи. И текст весьма содержательный, по-немецки: «В ближайшие несколько дней будьте крайне осторожны». Прочитав это, княжна тут же окинула зал цепким взглядом, примечая каждую мелочь. Автор записки должен убедиться, что его послание дошло и прочтено. Значит, невольно выдаст себя повышенным вниманием. И это внимание княжна ощущала своим чутьём, обострявшимся в моменты опасности. Взгляд. Да, это внимательный взгляд, пусть и короткий, но Раннэиль хватило времени, чтобы определить, кто на неё так смотрел. И нисколько не удивилась, опознав Андрея Ивановича Остермана.

Всё, что она успела узнать об этом человеке, заставляло жалеть, что он не родился альвом и не служил Дому Таннарил в самый тяжёлый момент холодного конфликта с Домом Глеанир. С таким удивительным чутьём, восхитительной изворотливостью, и редким умением находить компромиссы ему, возможно, и удалось бы не довести до губительной войны. Хотя, по слухам, подлец преизрядный. Ну, да ладно, незачем жалеть о несбывшемся. Если это он — а это с высокой вероятностью так — то самое время, пожаловавшись на дурноту, выйти подышать свежим воздухом. Или, как минимум, просто из зала. Захочет дать пояснения — выйдет следом. Нет — так нет.

Рискованно? Ловушка? Может быть. Раннэиль любила разумный риск.

В боковом коридорчике царил вполне ожидаемый полумрак. Пара масляных плошек в оконных нишах почти не рассеивали темноту, и всего лишь позволяли передвигаться не наощупь. Но здесь определённо кто-то был. На всякий случай княжна изобразила усталый и немного болезненный вид, но парочка, увлечённо целовавшаяся у дальнего окна, заметила её далеко не сразу. Дама ойкнула, вывернулась из объятий и, подобрав юбки, с тихим сдавленным писком бочком проскочила мимо альвийки. Всё верно: в другой стороне был один из выходов на задний двор, и там стоял караул. Более тугодумный кавалер сперва не понял, в чём дело, а когда понял, чуть было не направился в противоположную сторону. Раннэиль плохо разглядела их лица, но на всякий случай запомнила одежду и запах. Скорее всего, не пригодится, но мало ли…

Зато здесь хорошее место для тайных свиданий. Княжна подождёт.

Ждать пришлось недолго.

— Ваше высочество, у нас мало времени.

— Я догадалась, Андрей Иванович. Говорите.

— Мне не привыкать к придворным интригам, но на сей раз, поверьте, дело серьёзное. Заговор.

— Против кого?

— Против императрицы…и вас.

— Я знаю, Андрей Иванович.

Спокойствие, с каким альвийка это произнесла, поразило Остермана больше, чем все узнанные подробности заговора. Знает! Она знает, что её собираются оклеветать и подвести под казнь! И её это не волнует, что ли?

— Надеюсь, вы не бездействуете? — спросил он, едва к нему вернулся дар речи.

— Разумеется, нет. У меня был собственный план действий, но, поскольку вы решили вступить в игру, он изменится… Ведь вы со мною, Андрей Иванович?

— Конечно, вам известно, что меня полушутя именуют пророком, — вздохнул Остерман, ухитряясь при этом следить, чтобы не показались посторонние. — Так вот, ваше высочество, в этой игре, должно быть, я один ставлю на вас.

— Предположим, вы не одиноки в своём мнении. Но как далеко, по-вашему, зашли заговорщики?

— Подозреваю, вы располагаете не одними лишь предположениями, — Остерман знал, что имеет дело с непростой женщиной, но не думал, что всё настолько сложно. — Будьте же любезны упросить вашу высокородную матушку в ближайшие два-три дня не отходить от императрицы. Или… вы уже это сделали?.. Мог бы не спрашивать.

— Мы с вами мыслим весьма сходно, Андрей Иванович, — сказала остроухая. — Если завтра вы получите от меня записку с вопросом, помогло ли вам средство от глазной болезни, сие будет означать: «Приезжайте немедленно». Если у вас возникнет необходимость меня видеть для приватной беседы, пришлите мне письмо с жалобой на колотьё в боку. Это никого не удивит, а я всё пойму и назначу встречу.

И — ни намёка на иронию. Всему двору известны «политические недомогания» Андрея Ивановича. Никого и впрямь не удивило то, что он бегал к старухе альвийке за лекарством для глаз — иные из недомоганий были вовсе даже не политическими, а самыми настоящими. Скажем прямо, недостатков у Остермана было множество, и «политические болезни» — один из самых безобидных. Теперь альвийская княжна превращает этот недостаток в инструмент достижения цели. Впрочем, цель у них обоих на данный момент одна.

— Вы правы, ваше высочество, — сказал он, немного подумав. — Сейчас мы с вами всё равно не сможем сказать друг другу ничего нового. Но завтра, либо в любое время, какое вам будет угодно… Я более свободен в действиях, но вы куда ближе к центру событий. Сие мне кажется залогом успеха.

— В таком случае удачи нам обоим, Андрей Иванович.

Ручка у неё маленькая, изящнейшей формы, но пальцы сильные, а на ладони чувствуются валики мозолей, как у офицера, часто упражняющегося со шпагой. Тем не менее, эту ручку он поцеловал с уважением.

Люди то ли ещё не знают, что такое «разыграть втёмную», то ли знают, но считанные единицы. Всё же Андрей Иванович в число посвящённых вряд ли входил. Иначе сообразил бы, что его именно «разыграли втёмную».

Он будет работать на тайную службу Петра Алексеевича, сам того не ведая. Раннэиль мысленно поздравила себя с ценным призом. Остерман, конфидент австрийского двора, тоже будет бегать в их своре, и рвать ту дичь, на которую его натравят. И поверьте, делать это он будет очень хорошо.

Может быть, со временем он и догадается, что к чему, но будет помалкивать. Ибо флюгер ещё тот и всегда станет держать сильную сторону.

В зале сменили все свечи, даже ещё не догоревшие до краешка. Ни светлее, ни свежее от этого не сделалось, но явно приближалась кульминация застолья — проводы молодых. Гости занимали свои места за длинным столом, не слишком тщательно следя, хорошо ли расправлены полы их одежд, а слуги, расставив свежие блюда, уже разливали вина в бокалы. Раннэиль присела рядом с братом. Заметив его нескрываемо счастливый вид, княжна удивилась.

— Что случилось?

— Только что передали весть, — улыбнулся князь Таннарил. — У меня дочь.

— О! Поздравляю, братик! — радость Раннэиль была искренней, кто бы там что ни думал. — Твои сыновья рядом с матерью?

— Только младший. Старший здесь, он принёс новость. Его не пропустили, я вышел к нему сам.

— Надеюсь, ты не оставил мальчика мёрзнуть на улице?

— Я его к Гертнеру отправил. Дам денег на три месяца, пускай поживёт здесь и выберет себе хоть какое-то достойное занятие.

— Намекаешь, чтобы я за ним присмотрела.

— Не намекаю, а прошу.

— Не волнуйся, братик, присмотрю.

Усталость навалилась на княжну немного раньше, чем она рассчитывала. Во всяком случае, когда все встали под тост за здравие молодых, она едва смочила губы вином, и дело было не в альвийской умеренности. Попросту всё вдруг сделалось безразлично — и это празднество, и гости, иные из которых уже успели порядочно набраться, и интриги с заговорами, и даже молодожёны. Что-то странное произошло со зрением. Ближние фигуры и предметы потеряли чёткость, дальние, напротив, сделались резче и ярче. Обоняние отказало совершенно, зато слух обострился до неприличия, и тоже стал каким-то странным. Почти все звуки слепились в неприятный гул, поверх которого, словно клочковатый туман, стелились отдельные чёткие фразы. «Ну, с богом, детушки!.. А ты, Катя, дурно выглядишь. Ступай к себе».