На празднество она надела своё лучшее платье цвета молодой травы, а чтобы не выглядеть ходячим прилавком ювелира, подобно местным дамам, использовала в качестве украшения только одну вещь. Древнейший амулет её Дома, Камень Жизни, с помощью которого отец и матушка в начале времён выращивали дивные сады. Без магии это была всего лишь прекрасная золотая подвеска с чистейшим, огранённым в виде капли изумрудом глубокого тёмно-зелёного цвета с едва заметным голубоватым отливом. В её родном мире камни подобной чистоты были большой редкостью, и использовались только как амулеты. Ведь там даже ребёнок знал: чем чище камень, тем более сложное плетение в нём можно сохранить, и тем больше силы накопить. Но даже здесь, где о магии знают только из глупых фантазий, этот изумруд был редкостью. Раннэиль не раз ловила на себе завистливые взгляды, а до чутких альвийских ушек долетали обрывки фраз. «…вырядилась. Цацку-то дорогую, небось, государь презентовал». «Что вы, душенька, работа не наша, сразу видно». «Поверю вам на слово…»

Слушать, что болтают сплетницы, ей не хотелось. Нужно занять себя чем-то серьёзным, а ничего серьёзнее политики здесь не найти. Вот они, иностранные посланники. При дворе отца тоже были послы, но с ними больше общались старшие братья. Раннэиль вступала в игру лишь тогда, когда приходило время серьёзных действий, и то круг её общения не ограничивался одними дипломатами. Хотя… чем, собственно, послы отличаются от простых смертных? Лучше подвешенным языком и хитроумием, разве что. Этими качествами члены Дома Таннарил тоже не обделены… Кто тут поблизости из послов европейских держав?

Мягкое, едва ощутимое прикосновение к локтю. Мать.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, — тихо проговорила она — так, словно не было ни великосветской ссоры, ни долгого нежелания разговаривать. — Отойдём в сторону.

— Здесь всё равно никто не знает нашего языка, — учтиво ответила княжна — словно и в самом деле ничего не было.

— Как знаешь… Тебе известно моё отношение к этой женщине, императрице, — мать сказала это спокойным ровным тоном. — Но ты была права: я вижу признаки отравления солью ртути. Если ей продолжат давать это… этот яд, она не проживёт и недели.

— У меня есть подозрения, что сегодня, в крайнем случае, завтра ей могут дать смертельную дозу.

— Твои подозрения обоснованы?

— Я тоже сомневалась, но получила некие сведения из другого источника.

— В таком случае я не отойду от неё ни на шаг, и буду внимательно следить за тем, что ей дают с едой и питьём… Да, мне нужно будет поговорить с тобой ещё по одному вопросу, но это может немного подождать.

— Как скажешь, мама.

Обе женщины, мать и дочь, были слишком искушены в недомолвках, чтобы заговаривать сейчас о главном. О том, что непреодолимой, на первый взгляд, стеной встало между ними. Ещё не время.

Так, где же эти…господа дипломаты?

Увы, снова заиграли музыканты, и пары пошли в скучнейшем и нелепейшем, на взгляд альвийки, танце. Дамы и кавалеры, как ни старались, далеко не все попадали в такт, иные вовсе не были предназначены природой для танцевания. Шарканье кожаных подошв и стук каблуков раздражали чуткий слух. Хотя музыка была на сей раз неплоха, или просто музыканты попались толковые. Запах горящих свечей и французских духов терзал обоняние. Сейчас она бы не то, что яд — вонь свежего дёгтя бы не учуяла. Словом, то, что здесь считалось развлечением, сделалось для альвийской княжны сущей пыткой. Но, видимо, придётся ей терпеть подобные собрания до конца жизни.

А, кроме того, ей было тоскливо — приходилось соблюдать тысячу приличий. Даже в кабинете, зарывшись в бумаги по самую макушку, она чувствовала себя счастливее — от того, что занималась полезным делом. И от того, что дело это было полезно для него. Но сегодня он тоже обязан был соблюсти приличия, демонстрируя хотя бы видимость мира в семье. Что бы там ни было, а потомство своё император любил. Раннэиль не раз уже видела, как он молился за здравие живых детей и за упокой умерших… даже за старшего, Алексея. Потому просто не мог испортить свадьбу дочери публичным скандалом. А это был бы большой урон престижа, не столько его собственного, сколько престижа страны, и без того неоднозначного… Политика, сплошная политика. Но княжна Таннарил лучше прочих понимала, каких жертв она, порой, требует, и не обижалась на судьбу.

Вот промелькнул среди танцующих посол Франции в паре с толстой княгиней Прасковьей Долгоруковой. Полнотелая женщина, мать многих детей, танцевала на удивление ловко, не сбиваясь с ритма, и при этом умудрялась ещё с очаровательной улыбкой отвечать на любезности посла. Во время следующего па они сместились далее, и на первый план вышла её старшая дочь Екатерина, ещё подросток, танцевавшая с каким-то неизвестным красавцем. За этими ещё одна пара — старший Катькин братец, Ванька, с тощей вертлявой девицей, довольно громко стучавшей каблуками… Не слишком ли много Долгоруких вокруг этого посла? Кстати, а где же отец семейства? А, вон он, Алексей Григорьевич, в дорогущем платье, весь усыпанный бриллиантами, и в пышном парике. Стоит в сторонке, довольно любуется на своё семейство…и о чём-то беседует с имперским посланником, Гогенгольцем.

Скуку как рукой сняло.

Конечно, тема разговора главы целого клана Долгоруковых с послом Империи могла быть и самой невинной. Но Раннэиль умела складывать самые незаметные штрихи в более-менее целостную картину, и от того, что она знала и видела, становилось неуютно. Она-то, в отличие от многих, точно знала, кто стоит за покушением на жизнь императрицы. И любые контакты этой персоны были подозрительны, в особенности сейчас. А уж если это австрияк, значит… Значит, заговор действительно выходит на ту стадию, когда заговорщикам отступать уже некуда, и они будут действовать решительно.

Вена безусловно поддержит Петрушу, самого вероятного наследника престола, как родственника их императорской фамилии. Тогда Россия станет задним двором Австрии. Любой другой кандидат их не интересует, равно как и его судьба. Но если у них всё «на мази», как здесь говорят, значит, Петра Алексеевича они уже со счетов списали. Ведь если он проживёт ещё хотя бы годик и успеет составить новое завещание…

Так, что ли?

Эту догадку стоит проверить. И если Раннэиль не ошиблась, то на её снисхождение заговорщикам рассчитывать не придётся. Её уже прозвали за глаза «петровой кошечкой», но здесь мало кто вспоминает, что львица — тоже кошка.

— Ах, ваше высочество, вы сегодня удивительно хороши!.. Не позволите ли полюбопытствовать, отчего вы всегда одеваетесь в зелёное?

— Оттого, ваша светлость, Дарья Михайловна, что зелёный — цвет нашего Дома…

Улыбаться и говорить любезности. Говорить любезности и улыбаться. Даже тогда, когда внутреннее чутьё, ни разу доселе не подводившее, начинает подавать тревожные сигналы. Княгиня Меншикова — полноватая, некрасивая, но добрая женщина. Её не за что обижать невниманием. Ей интересно узнать, отчего княжна семейства Таннарил предпочитает одеваться в любые тона зелёного и носит изумруды? Извольте, пусть узнает, что двенадцать альвийских Высоких Домов вместо гербов имеют своими символами драгоценные камни. Символ Дома Таннарил — смарагд. Это не входит в перечень тайн, не подлежащих разглашению. Но почему вдруг стало так неуютно в этом зале? Что сделано или сказано такого, что проверенное чутьё забило тревогу?

Музыканты отыграли последний аккорд и раскланялись перед танцевавшими вельможами. Те, уставшие и вспотевшие в своих плотных одеждах и париках, расходились по местам, о чём-то меж собой переговариваясь. Боковым зрением княжна видела, как к парочке Долгоруков плюс Гогенгольц бочком протиснулся Мардефельд и начал аккуратно приближаться датчанин Вестфален. Вот эта конструкция ей не понравилась абсолютно.

Что делать?

Не успела княгиня Меншикова отойти, как прямо к Раннэиль, светясь радостными улыбками, приблизилась другая парочка — Лиза и её вероятный жених, Карл-Август Голштинский… Помнишь, княжна Высокого Дома? Улыбаться и говорить любезности. Говорить любезности и улыбаться.