Я сел в свой экипаж. До дома Неретинских свадебная процессия добиралась медленно. Люди на улицах останавливались, смотрели вслед каретам, возле перекрёстков собирались кучки любопытных. Где-то нас просто провожали глазами, где-то снимали шапки. Я опять услышал про государя. К тому времени Николай Павлович, судя по разговорам, уже не только приехал в город, но и предусмотрительно скрывался от населения в одном из экипажей.
У дома Неретинских было многолюдно. Экипажи подходили один за другим, лакеи открывали дверцы, гости поднимались по ступеням. Хлудовы, которых последние недели я видел преимущественно на их собственной территории, теперь всей массой переселялись в княжеский дом хотя бы на несколько часов.
В передней принимали пальто, дальше гостей встречали Неретинские. Из комнат доносились голоса; двери были распахнуты, слуги непрерывно проходили туда и обратно. В доме, который прежде казался мне слишком большим даже для княжеской семьи, внезапно обнаружился предел вместимости.
Илларион Петрович с Анфисой принимали новых поздравляющих. Я посмотрел на них из дверей. За последние недели моя семейная жизнь развивалась с совершенно неприличной скоростью. Сначала у меня обнаружился новый отец. Теперь появилась ещё и мачеха. Причём, мачеха была моложе меня. Не скажу, что меня это сильно расстроило.
* * *
Поначалу из объединения двух семейств вышло две свадьбы, случайно оказавшиеся в одном доме. Неретинские заняли места ближе к хозяину дома, Хлудовы держались плотной группой вокруг Парамона Ильича и Анфисы. Обе стороны были безукоризненно любезны. Мужчины кланялись друг другу, дамы обменивались улыбками, молодых поздравляли с одинаковой теплотой, однако после каждого такого соприкосновения люди каким-то естественным образом возвращались к своим. Даже у большого стола граница сохранялась довольно отчётливо. По одну сторону преобладали княжеская родня и старые знакомые Иллариона Петровича, по другую рассаживались Хлудовы, их родственники и приглашённые Парамоном Ильичом купеческие семьи.
Я оказался почти в середине и получил возможность наблюдать за обеими половинами сразу. Стол у Неретинских накрыли с размахом. Парамон Ильич поучаствовал в приготовлениях достаточно деятельно, чтобы его присутствие угадывалось в количестве блюд даже без подписи. Закуски сменялись горячим, слуги уносили опустевшие блюда и возвращались с новыми, вино наливали быстрее, чем я успевал следить за собственным бокалом. После венчания и нескольких часов на ногах гости быстро оценили эту часть программы. Еда, в отличие от родословных, одинаково хорошо понималась обеими сторонами.
Труднее приходилось Иллариону Петровичу и Анфисе. Они сидели рядом, принимали поздравления, благодарили, поворачивались то к одним родственникам, то к другим и временами переглядывались через очередного человека, решившего сказать им несколько особенно важных слов. В начале обеда оба ещё следили за всем вокруг. Илларион Петрович постоянно переводил взгляд с Неретинских на Хлудовых. Анфиса несколько раз задерживалась глазами на дальней половине стола, где её родня разговаривала преимущественно между собой. Получалось довольно забавно. Два взрослых человека благополучно обвенчались, а их семьи пока ограничились дипломатическим признанием друг друга.
За столом положение начало исправляться само. Вино помогло быстрее любых родственных переговоров. Один из молодых Неретинских сперва оказался втянут в разговор с хлудовским родственником через соседа, затем уже разговаривал с ним напрямую. Пожилой купец с другого конца стола обнаружил общего знакомого с одним из дворян. Через четверть часа к этому знакомому добавились ещё двое, а затем выяснилось, что у всех имеются мнения по поводу лошадей. После этого сословные различия временно потеряли часть своей силы.
Я следил за этим процессом с большим интересом. Люди, ещё час назад старательно державшиеся рядом со своими, теперь менялись местами, наклонялись через стол, просили передать бутылку и обнаруживали всё новые причины продолжить разговор. Анфиса тоже это заметила. Она несколько раз поворачивалась к Иллариону Петровичу, и к концу обеда они уже гораздо реже следили за тем, кто сидит с кем.
После стола гостей стало труднее разделить даже теоретически. Освободили большую гостиную. Музыканты, которых до этого было слышно из соседней комнаты, заняли своё место, и начались танцы. Первые пары ещё составлялись с некоторой осторожностью. Неретинские приглашали знакомых дам, хлудовские молодые люди держались возле своих. Однако музыка действовала быстрее семейной дипломатии. Уже через несколько танцев купеческая барышня прошла по гостиной с молодым Неретинским, один из офицеров увёл танцевать родственницу Парамона Ильича, а следом окончательно перемешались и остальные.
К этому времени Илларион Петрович заметно оживился. Анфиса тоже перестала всё время оглядываться на родню. Люди теперь разговаривали друг с другом без посредников, смеялись над одними историями и спорили уже по причинам, совершенно не связанным с происхождением.
Я тоже попал в оборот. Сначала меня знали преимущественно Неретинские и Хлудовы. Через несколько часов выяснилось, что меня захотели узнать все остальные. Вопросы начинались с типографии, быстро переходили к Америке, а оттуда уже выбраться было почти невозможно. Пять лет моей официальной американской биографии представляли собой неисчерпаемый общественный ресурс. Любой новый слушатель считал, что предыдущие наверняка забыли спросить о самом интересном. Мне пришлось рассказывать. Потом ещё раз.
К вечеру я окончательно понял преимущество Сабурова: он хотя бы действительно помнил свои приключения и мог свободно увеличивать их количество по мере необходимости. Мне приходилось обращаться с собственной американской жизнью осторожнее. Она была достаточно подробной, чтобы её пересказывать, и достаточно чужой, чтобы однажды самому запутаться в собственных показаниях.
За несколько часов я успел побывать в американских городах, которые полагалось знать Алексею Ветрову, обсудить дороги, торговлю, газеты, пароходы и местные нравы. Меня несколько раз просили рассказать о людях, которых я якобы встречал, и тут приходилось особенно внимательно выбирать подробности. К счастью, слушатели интересовались Америкой значительно меньше, чем собственным представлением об Америке. Стоило дать им правильное направление, дальше разговор прекрасно ехал сам.
После полуночи свадьба окончательно перестала напоминать встречу двух семей. В одной комнате танцевали, в другой играли в карты, возле стола продолжали пить за молодых, а в коридорах люди разговаривали уже небольшими компаниями, состав которых менялся каждые несколько минут. Парамон Ильич давно перестал следить только за своими родственниками и теперь появлялся во всех комнатах по очереди. Илларион Петрович принимал поздравления уже без прежней настороженности. Анфиса несколько раз танцевала, потом сидела среди дам, где рядом с ней оказались и Неретинские, и Хлудовы.
Я потерял счёт времени после очередного рассказа об Америке. К тому моменту горло уже першило, вино начало казаться гораздо крепче, чем в начале вечера. Один рассказ закончился, меня тут же перехватывали в другой комнате, и пришлось начинать следующий. К двум часам ночи моя американская биография заметно выросла в объёме, хотя я очень старался этого не допускать.
Оставаться ночевать у Неретинских мне предлагали без слов: комнаты были приготовлены, слуги продолжали носить вещи, часть приезжей родни уже явно собиралась провести ночь здесь. Именно поэтому я решил ехать домой. Дом и без меня был набит родственниками до состояния, при котором ещё один княжеский сын легко превращался в предмет мебели.
На улице холодный воздух немного помог. Я сел в экипаж, откинулся на спинку и почти сразу обнаружил, что сидеть с закрытыми глазами значительно удобнее. Домой я вернулся примерно в том же состоянии, в каком обычно возвращался после вечеров с офицерами: ноги работали самостоятельно, голова предпочитала лишних движений не совершать, а лестница до комнаты оказалась длиннее, чем я помнил.
