И Ганина позвали.

Позвал его Твердохлеб — просто зашёл утром и бросил, что в час у моста, и ушёл, и всё.

Ганин пришёл в час у моста.

Рубили они прорубь вчетвером часа два, и он там был на подхвате, и, судя по всему, ничего особенного не сделал.

А вечером я про это услышал в мастерской.

Услышал я одну фразу, брошенную Твердохлебом между делом, и фраза была такая:

— Мы вчетвером рубили: я, Клюев, Прохоров и Эдуард.

«И Эдуард».

Не «и Ганин», не «и Веник», не «и этот наш инженер», а — «и Эдуард», ровно тем же тоном, каким называют Клюева и Прохорова.

Я это отметил и промолчал.

А потом я вечером сидел дома и попробовал вспомнить, когда это произошло.

Не получилось.

Я не мог назвать ни месяца, ни события, после которого он перестал быть городским. Я перебрал: пожар в августе восемьдесят третьего? нефтебаза? февраль, когда гусак его пропустил? август восемьдесят четвёртого, когда он ходил с описью и считал крючки?

Ничего не подходило.

Все эти события были на месте, и каждое что-то прибавляло, но перехода не было ни в одном из них, и оказалось, что он произошёл где-то между, в промежутках, буднично и без всякой сцены.

Сам он этого точно не заметил.

Я в этом уверен, потому что он и в восемьдесят пятом продолжал вести себя как человек, который тут временно: спрашивал, сколько стоит и кому платить, извинялся, когда его звали, и старался не быть в тягость.

И село это не заметило тоже.

Никто в Заречном не думал про Ганина «вот теперь он свой» — просто в какой-то момент его перестали называть по фамилии, и он оказался внутри, и это не было решением, а было чем-то вроде того, как замерзает река.

Про Веника, кстати, надо сказать.

Прозвище к декабрю почти умерло.

Оно ещё жило у баб и у пацанов, и Мишка его иногда употреблял, но в мастерской, среди мужиков, он с осени был Эдуард — и я в этой книге его называю Ганиным просто потому, что мне так удобнее.

Двадцать второго декабря был районный смотр самодеятельности.

Ездили в райцентр двумя автобусами.

От нас поехали: хор доярок (девять человек, из них мать), Твердохлеб с баяном, школьный танцевальный номер (одиннадцать детей) и чтец.

Чтецом был Ганин.

Его уговорила завклубом, ссылаясь на седьмое ноября, и он согласился, и на этот раз готовился: он две недели учил и один раз попросил меня послушать.

Читал он то же самое.

Я послушал и одобрил, и это была правда: он читал ровно, без выражения, и от этого стихи опять становились слышны как текст.

На смотре он занял третье место.

Первое дали чтице из «Восхода», которая читала с надрывом и с руками, и Ганин, узнав результат, объявил, что это справедливо, и объявил совершенно искренне, чем добил всех окончательно.

Хор доярок занял второе.

Мать привезла грамоту.

Грамоту эту она положила в сундук, к документам, и я её потом видел там в две тысячи шестом, и лежала она рядом с той самой фотографией с доски почёта, которую ей, оказывается, всё-таки отдали.

С Ритой я познакомился на этом смотре.

Рита работала лаборанткой на маслозаводе, ей было двадцать шесть лет, и в райцентровском Доме культуры она в тот день отвечала за буфет от завода — то есть стояла с термосами и пирожками, потому что заводу поручили организовать питание участников.

Стояла она четыре часа.

Я подошёл к ней в третий раз за чаем, и на третий раз она спросила, не надоело ли мне.

Разговорились.

Разговор был про то, что смотр идёт шесть часов, что участников сто восемьдесят человек, что чай кончился и что пирожки с капустой берут лучше, чем с рисом.

Потом она спросила, откуда я.

Я ответил.

— Заречное, — повторила Рита. — Это где картошка?

— Почему картошка?

— К нам ваши картошку возят.

Тут я насторожился.

Возить мы начинали только в январе, договор с ОРСом моторного завода, и до маслозавода нам дела не было никакого, — а она выговорила это как о деле известном.

Оказалось, что возят частники.

Оказалось, что уже года три несколько наших мужиков — а конкретно, как я потом выяснил, трое, и одного из них я знал очень хорошо, — возят в райцентр картошку и мясо и сдают в заводскую столовую по договорённости, минуя всякие договоры.

Ничего противозаконного в этом не было.

Продукция с личного подсобного хозяйства, продавать её можно, и колхозный рынок в райцентре именно для этого и существует.

Просто я про это не знал.

Я, бригадир, полтора года изучающий с Зиной вопрос сверхплановой реализации, не знал, что трое моих мужиков делают это ровно два раза в неделю с восемьдесят первого года.

Домой я в тот вечер не поехал.

Про Риту скажу коротко, потому что и было коротко.

Двадцать шесть лет, разведена, живёт с матерью и сыном четырёх лет в двухкомнатной у маслозавода, работает в лаборатории посменно.

Умная, спокойная и без всяких иллюзий.

Мы с ней виделись за зиму раз пять — я ездил в район то по учёбе, то по делам, — и каждый раз это было заранее ясно обоим, и никто ничего никому не обещал.

Один раз она выговорила важную вещь.

Выговорила она её в феврале, когда я в очередной раз приехал и в очередной раз сидел у неё на кухне, и мы говорили про работу.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать четыре.

— А разговариваешь ты как сорокалетний.

Я на это ответил что-то.

— Не оправдывайся. Я не в упрёк. Мне так удобнее.

И налила чаю.

Про троих я выяснил в январе и никому не сказал.

Выяснил я это просто: посидел вечер и подумал, у кого из наших есть машина, время и характер.

Вышло четверо, из них трое подошли.

Прохоров — раз. У него бортовой, он на нём и в выходные, и он ездит в райцентр к сестре. Дудник — два: у него мотоцикл с коляской и брат в райцентре. И третий, которого я тут не назову, потому что он жив и у него внуки.

Возят они с восемьдесят первого.

Возят своё: картошку, мясо, солёные огурцы, а зимой — молоко и творог, и сдают в столовую маслозавода и в две другие точки, и берут за это, по моим прикидкам, рублей по сорок-пятьдесят в месяц каждый.

Это законно.

Продукция личного подсобного хозяйства, реализация через колхозный рынок и по договорённости со столовыми — всё это разрешено и всем известно, и в райцентре так делает пол-района.

Незаконно тут одно.

Бензин.

Бензин у них колхозный, потому что откуда ещё, и вот это уже статья, и вот про это я думал два вечера.

Ничего я не сделал.

Не сделал я ничего по трём причинам, и первая — что доказать это невозможно: расход по бортовому «газону» в наших условиях гуляет на пятнадцать процентов в любую сторону, и это норма.

Вторая — что я знал, кого именно я поймаю.

Третья, и главная: я в январе восемьдесят пятого сидел с Зиной над расчётом по прямому договору с ОРСом и с городской точкой, и в этом расчёте у нас стояла та же самая схема, только в масштабе колхоза и с бумагами.

Мы делали ровно то, что они делали три года.

Разница была в том, что нам это разрешило правление, а им никто ничего не разрешал.

Прохорову я в феврале обронил одну фразу.

Обронил я её мимоходом, у мастерской, глядя в сторону:

— Митрофаныч. Ты бензин-то из своего заливай.

Он повернулся и посмотрел на меня секунды три.

— Ага.

Больше мы про это не разговаривали ни разу, и я не знаю, стал он заливать своё или нет.

С Ганиным, кстати, вышло продолжение.

В январе он принёс в мастерскую сепаратор — тот самый, шестьдесят третьего года, который он собрал неправильно, — и попросил Мишку посмотреть.

Мишка посмотрел и собрал за двадцать минут.

А потом выговорил одну вещь, которая, я думаю, была для Ганина важнее всего, что ему говорили в Заречном за три года.

— Слышь, Эдуард.

— Да?

— Ты в другой раз не тащи. Ты меня позови, я приду.

Ганин моргнул.

— Куда приду?

— К тебе домой приду, — объяснил Мишка. — Чего ты его через полсела попёр.