Поймал я себя вот на чём.

Я в этот момент думал не про Витьку.

Я думал про то, что молоковоз с понедельника без водителя. Что Прохорова туда поставить нельзя, потому что он на бортовой и на нём вся мелочёвка. Что Клюев мог бы, но Клюев на культивации, и снять его — значит встанет один агрегат на Соловьихе. Что есть Гнидин, но у Гнидина категория не та. Что остаётся просить у второй бригады, а вторая бригада не даст, потому что у них своё.

Я это всё продумал до конца.

До конца, с фамилиями, с двумя запасными вариантами, — и только потом сообразил, чем занимался последние десять минут, сидя в машине, которая едет к моему другу в больницу.

Мне стало противно.

Противно было недолго. Минут пять. Потом я снова стал думать про молоковоз, потому что молоковоз с понедельника действительно оставался без водителя, и это не решалось само.

Районная больница стояла за парком, четыре корпуса, штукатурка в разводах.

Травматология была на втором этаже.

В коридоре на подоконнике сидела Тонька.

Она сидела боком, подобрав под себя ногу, в том же платье, в котором была вчера, и волосы у неё были собраны наспех, и на коленях лежал пакет, из которого она ничего не доставала.

Тоньку Смирнову я любил с седьмого класса по девятый.

Любил я её так, как любят в четырнадцать лет, то есть молча, самозабвенно и до конца, и в девятом классе она стала ходить с Витькой, и я это пережил, и потом мы все трое двадцать лет прожили в одном селе.

Она подняла голову.

— Петь.

— Здорово.

— Ты чего приехал-то?

— А чего мне не приехать.

Она посмотрела на пакет.

— Ему операцию сделали в четыре утра, — сообщила она пакету. — Спицы поставили. Хирург говорит, три месяца.

— Три так три.

— Он говорит — минимум три.

Я сел рядом на подоконник.

Сидели мы молча, наверное, минуты полторы, и это были нормальные минуты — с Тонькой всегда можно было молчать, ещё с седьмого класса.

Потом она подала голос:

— Андрюшке лучше.

— Ну вот.

— Он с бабкой. — Тонька поправила волосы. — Температура упала ещё в пятницу вечером. Само.

Она это выговорила ровно, без выражения, как выговаривают то, что уже прокрутили в голове сто раз и ждать от чего больше нечего.

Само.

Пузырёк с антибиотиком лежал у неё в пакете, невскрытый, и она его так и не открыла, и через три недели он у них просто испортился.

К Витьке меня пустили на десять минут.

Лежал он в палате на шесть коек, у окна, нога на вытяжении, под коленом валик, и был он серый, но глаза живые.

— О!

— Здорово.

— Ты откуда?

— С учёбы ехал.

— С какой учёбы?

— Бригадирской.

Витька поразмышлял.

— Начальник, — определил он.

— Ага.

— Слышь, начальник. — Он попытался приподняться и передумал. — А сенокос-то как?

— Косим.

— Ну и косите. — Он откинулся. — А я вот лежу.

Он полежал секунды три и добавил:

— Три месяца, между прочим.

— Знаю.

— Три месяца, Петь. — Витька повернул ко мне голову. — Я в жизни столько не отдыхал.

Он засмеялся и тут же перестал, потому что смеяться было больно.

Про гравий он обронил одну фразу, и обронил её без всякой злости, скорее с досадой человека, у которого сорвался инструмент:

— Я его видел. Я думал — проскочу.

Больше мы про это не говорили.

Мы поговорили про Андрюшку, про то, что в палате сосед храпит, про то, что кормят два раза и оба раза кашей, и про то, что мотоцикл надо забрать из милиции, а то там разберут.

Про мотоцикл он беспокоился всерьёз.

Вышел я в коридор, и там меня ждала мысль, которой я в палате не додумал.

Про ногу.

Я знал про эту ногу с апреля восемьдесят второго. Два года и два месяца я носил в голове, что Витька Журавлёв разобьётся на мотоцикле и нога у него срастётся неправильно.

И вот она.

И я стоял в коридоре районной больницы, и мне надо было что-то с этим знанием сделать — а делать было решительно нечего, потому что нога уже сломана, спицы уже поставлены, и хирург, который её собирал в четыре утра, собрал её так, как умел.

Хирург собрал её неплохо.

Она всё равно срастётся с укорочением на полтора сантиметра, и Витька будет хромать, и в две тысячи первом ему поставят вторую группу — но не из-за ноги, а совсем по другой причине, и это будет уже другая история и очень нескоро.

Я постоял в коридоре и пошёл вниз.

Домой вернулись в одиннадцатом часу.

Мать не спала.

Она сидела за столом при керосинке — свет у нас в тот вечер отключали — и лущила горох в миску, чего в одиннадцать вечера не делают никогда.

— Ну?

— Живой. Три месяца.

— Тонька там?

— Там.

— А пацан?

— С бабкой. Поправился.

Мать помолчала.

— Ешь. — Она подвинула чугунок.

Я ел, а она сидела напротив и лущила горох, и с полчаса мы не разговаривали, а потом она подняла голову:

— Ты с ним в понедельник-то как?

— Кто с ним?

— С молоковозом.

Я поставил ложку.

— Мам. Ты откуда про молоковоз?

— Так а как же, — удивилась мать. — Всё село с утра гадает.

Я лёг во втором часу и до трёх не спал.

Лежал и перебирал: Клюев, Гнидин, вторая бригада, и ещё был вариант поставить на молоковоз Пашку — у него категория была, — и вариант этот я отбросил, потому что Пашка нужен был на технике.

Отбросил и заснул.

В воскресенье с утра мужики сидели на бревне.

В воскресенье они там не сидят — в воскресенье косят своё, — но в это воскресенье сидели человек восемь, потому что надо было обсудить.

Дудник отчитался мне за три дня.

Отчёт был такой: вторая косилка встала не в четверг вечером, а в четверг утром, потому что нож поставили с браком, и Сомов его перебрал за полдня и поставил заново; Гнидин отгул получил в пятницу и вернулся с формой для Таньки не той, потому что в райцентре не было тридцать четвёртого; Ганин на луга приезжал в четверг, журнал подписали все, на зарод его не пустили тем способом, что Твердохлеб посадил его на телегу и увёз показывать вторую бригаду.

— И чего он?

— Ничего. Ему понравилось.

— Что понравилось?

— Телега, — объяснил Дудник.

Молоковоз мы решали час десять и не решили.

Второй бригады я просить не стал, потому что заранее знал ответ, и остановился на том, что до среды повозит Прохоров сверх своего, а со среды посмотрим.

Прохоров согласился.

Согласился он мгновенно и без разговоров, и это было единственное лёгкое, что случилось за те сутки.

Вечером ко мне пришёл Ганин.

Он пришёл в восьмом часу, постоял у калитки, пока я его не заметил, и вошёл во двор с трёхлитровой банкой в руках.

В банке было варенье.

— Пётр Сергеевич.

— Заходи.

Он не зашёл. Он остался стоять посреди двора с банкой.

— Мне велели что-то отнести, — сообщил он.

— Кто велел?

— Мокеиха. — Ганин посмотрел на банку. — Она сегодня утром принесла мне варенье. Я спросил зачем, она ответила — просто. А потом я узнал про Журавлёва, и мне объяснили, что несут. И я не понял, куда несут.

— Журавлёвым несут.

— Мне так и объяснили. — Он помолчал. — Но я их не знаю совсем.

— Он у меня в бригаде.

— Я знаю, что он у вас в бригаде. Я его в журнале расписывал. — Ганин переступил с ноги на ногу. — Но я его не знаю.

Мы постояли.

Двадцатипятилетний инженер по технике безопасности стоял у меня во дворе с чужим вареньем и не мог сообразить, кому его отдать, и это было бы очень смешно, если бы не было ровно тем, чем было.

— Пойдём. Провожу.

Мы дошли до Журавлёвых за четыре минуты и не разговаривали.

У калитки он остановился.

— Пётр Сергеевич. А что говорят в таких случаях?

— Ничего не говорят. Отдаёшь и уходишь.

— Совсем ничего?

— Совсем.

Он подумал.

— Хорошо, — обрадовался Ганин и пошёл к крыльцу с банкой.

Мотоцикл я забрал в среду.