— И в позапрошлом.

— И что?

— И ничего.

Аркадий Павлович встал и походил по кабинету.

— Пиши. — Аркадий Павлович остановился у окна. — Всё равно пиши. Хуже не будет.

Гаврилыч достал бланк и вывел сверху: «В связи с производственной необходимостью просим выделить дополнительный лимит дизельного топлива в количестве…»

— Так не дадут.

Оба подняли головы.

— А как дадут?

Тут я это и сделал.

Сделал я это без всякого умысла и, честно скажу, с удовольствием.

— «Производственная необходимость» — это ни о чём. Это у всех. Надо, чтоб они прочитали и поняли, что это не про нас, а про них.

— Это как?

— Напишите: в целях обеспечения продовольственного суверенитета района.

Гаврилыч моргнул.

— Чего обеспечения?

— Продовольственного суверенитета.

— Это что такое?

— Это когда район сам себя кормит. По Продовольственной программе.

В кабинете стало тихо.

Аркадий Павлович перестал ходить.

— Погоди. — Он повернулся. — А это где написано?

— Это следует, — сказал я.

Вот это, между прочим, была ключевая фраза, и я её выдал не думая, потому что она у меня отскакивала от зубов из той жизни. «Это следует». Из чего следует, никто никогда не спрашивает.

Председатель постоял, посмотрел в окно и повернулся к Гаврилычу.

— Пиши.

— Аркадий Палыч…

— Пиши, я сказал. Хуже не будет.

Гаврилыч переписал заявку набело.

Получилось так: «В целях обеспечения продовольственного суверенитета района и безусловного выполнения плана хлебозаготовок колхоз „Заря“ просит выделить дополнительный лимит…»

Аркадий Павлович прочитал это два раза.

— Хорошо. Красиво.

Ответ пришёл в четверг.

Лимит дали.

Дали не весь, дали шестьдесят процентов от запрошенного, но дали — при том, что в прошлом году отказали, и в позапрошлом отказали, и никто в конторе не помнил случая, чтобы дали.

Гаврилыч ходил по конторе с бумагой и всем показывал.

Аркадий Павлович на планёрке объявил, что это результат правильной постановки вопроса, и, по-моему, к четвергу уже искренне считал, что формулировку придумал он.

Я сидел и вёл счёт.

Три дня. Заявка ушла в понедельник вечером, ответ в четверг утром. Три дня.

Так и думал, что приживётся.

И надо сказать одну вещь честно, потому что иначе всё это выглядит красивее, чем было.

Лимит нам дали на бумаге.

Бумага — это разрешение получить топливо на районной нефтебазе в пределах выделенного количества. Дальше ты берёшь эту бумагу, едешь и получаешь. И вот на этом месте оно и застряло.

Ни одного литра солярки слово мне не принесло.

Оно принесло право на солярку, а это в наших краях, как выяснилось к сентябрю, вещи разные.

Веник в первый день уборки объявился на поле в одиннадцать утра.

Он приехал на велосипеде.

Велосипед он купил в июле в райцентре — «Урал», взрослый, чёрный, — и ездил на нём по объектам, и на этом велосипеде он в тот день привёз к нам на загонку: аптечку, огнетушитель и папку.

Аптечку и огнетушитель он выдал под роспись.

— Это на комбайн. По одному на единицу.

— Ганин, у нас на всё хозяйство четыре огнетушителя.

— Теперь одиннадцать. Я выбил в июне.

Мужики огнетушитель повертели.

Огнетушитель был новый, красный, и его немедленно приспособили подпирать дверцу вагончика, чтоб не хлопала, но к концу дня всё-таки поставили на комбайн, потому что в уборку горит по-настоящему и все это знают.

— Расписывайтесь.

Расписались.

— И вот ещё что. Я на будущей неделе иду по нефтехозяйству.

— Зачем?

— По плану. Хранение и отпуск горюче-смазочных. Четвёртый объект.

Дудник посмотрел на него с интересом.

— К Кузьмину пойдёшь?

— К Николаю Егоровичу.

— Ну-ну, — сказал Дудник.

Веник этого «ну-ну» не заметил вовсе.

Обратно он поехал через село, и гусак его встретил у колодца, и произошло то, чего никто не ожидал: Веник на велосипеде проехал мимо.

Просто проехал.

Гусак пошёл наперерез, не успел и пошёл следом с криком, и с этого дня Веник по улице ездил, а не ходил, и Мишка объявил, что это не победа, а уклонение от боя.

Витька Журавлёв напился в тот же вечер.

Первого августа, в понедельник, в первый день уборки, что само по себе было дико: в уборку у нас не пьют. Не из принципа, а потому, что некогда и потому, что за это снимают.

Он и не пил на людях.

Он приехал к магазину в девятом часу, уже хороший, и стоял у мотоцикла, и разговаривал с двумя мужиками, и я это увидел, потому что шёл мимо от Тихоновых.

Мотоцикл у него «Иж-Планета» с коляской, семьдесят девятого года.

Мужики разошлись. Витька остался.

Он постоял, потом сел и стал заводить.

Я к тому моменту прошёл шагов двадцать и остановился, и постоял, и повернул обратно.

У магазина было человек шесть.

Клавдия на крыльце, две бабы с сумками, Мишка с Дроботом, которые шли из клуба с репетиции, и ещё кто-то, кого я не разглядел.

Витька завёл с четвёртого раза.

Я подошёл сбоку, перегнулся и вынул ключ из замка.

Он это понял не сразу.

— Э. Ты чего?

— Ничего.

— Отдай.

— Не отдам.

Он слез с мотоцикла.

Витька Журавлёв на голову ниже меня и на пятнадцать килограммов легче, и в семьдесят восьмом году он мне сломал нос, и мы оба про это помним.

— Лыткин. Отдай ключ.

— Витя, ты пьяный.

— Я нормальный.

— Ты пьяный.

— Тебе какое дело?

Тут надо было бы что-то объяснить.

Я мог бы объяснить, что до его дома четыре километра, что после моста дорога идёт по краю оврага, и что там нет ни фонаря, ни отбойника, и что через полтора года в этом же самом месте, только зимой, он свалится и месяц пролежит в райцентре, а нога у него срастётся неправильно, и он до конца жизни будет ходить, приволакивая, и в шестьдесят лет получит вторую группу.

Я этого, разумеется, не произнёс.

Я и не помнил уже, когда именно это было — то ли в восемьдесят четвёртом, то ли в восемьдесят пятом, — и помнил только, что было, и что все потом говорили: «пил».

— Никакого. Ключ заберёшь завтра в мастерской.

— Ты кто такой?

— Никто.

— Вот и иди отсюда!

Он полез.

Полез он несерьёзно — толкнул меня в грудь двумя руками, — и я отступил на полшага и не ответил, потому что отвечать было нельзя ни в коем случае.

— Ты чего строишь? — Витька орал уже на всю улицу. — Ты бригадир, что ли? Ты кто? Он бригадир, вы слыхали? Он у нас теперь всё!

Бабы на крыльце замерли.

Мишка сделал шаг вперёд, и я показал ему ладонь, и он остановился.

— Он мне ключи вынимает! — орал Витька. — Я, может, домой еду! У меня дома жена и парень!

— Вот и дойдёшь пешком.

— Пошёл ты.

Он повернулся, пнул мотоцикл ногой — по коляске, отчего мотоцикл только качнулся, — и пошёл по улице, и метров через сорок обернулся и крикнул ещё что-то, чего я не разобрал.

Мотоцикл я закатил Клавдии во двор.

Ключ отдал ему в среду, в мастерской, при Сомове, молча.

Он взял и не поблагодарил, и потом ещё дней десять со мной не разговаривал, и здоровался кивком, не поднимая глаз.

Лобанов подошёл ко мне вечером второго.

Мы стояли у мастерской, уже в темноте, и он подошёл и остановился рядом, и сначала мы просто стояли.

Потом он достал из-под мышки тетрадь.

Синюю.

— На.

— Что это?

— Тетрадь.

— Иван Степаныч, я вижу, что тетрадь.

— Веди сам. Я подпишу.

Я на неё посмотрел и не взял.

— Не возьму.

— Почему?

— Потому что я не бригадир.

— А кто?

Вот на это у меня ответа не было.

Мы постояли ещё.

— Ты сегодня по гидравлике правильно сказал, — проговорил Лобанов. — Я не в претензии.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь.

Он сунул тетрадь обратно под мышку.

— Я её три года веду, — сказал он. — До меня Ситников бригадиром был, он вообще ничего не писал. Я завёл. Меня за неё полсела ненавидит.