Пропали, в частности, две транспортёрные ленты и весь запас пальцев к жаткам.

Развод был в семь.

Стояли у ворот полукругом, человек тридцать. Лобанов вышел с тетрадью — с той самой синей, — открыл её и стал читать.

Читал он хорошо.

Надо отдать ему должное: за полгода он выучился делать это внятно. Кто на каком поле, кто на отвозке, кто на току, кому куда подъезжать, где обед. Раньше он это выкрикивал вразнобой, а теперь читал по списку, и список у него был составлен с вечера.

Дошёл до третьего пункта.

— Дудник — на Сухой лог. Соловьёв за ним на отвозку.

Дудник кивнул.

Я стоял в третьем ряду и слушал, и на этом месте у меня внутри что-то щёлкнуло, потому что Сухой лог — это одиннадцать километров по грейдеру и потом три по полевой, а у Дудника с субботы течёт гидравлика в жатке.

Я подождал.

Я подождал секунд восемь, честно, — потому что это дело бригадира, и потому что Дудник взрослый мужик и мог сказать сам.

Дудник промолчал.

Он вообще не раскрыл рта, потому что Дудник за шестнадцать лет привык, что если начальство велело, то поехал, а там разберёмся.

— Иван Степаныч.

Лобанов поднял голову от тетради.

— Что?

— У него гидравлика течёт.

Пауза получилась короткая, но она была.

— Сильно?

— Он в субботу два раза доливал.

Лобанов посмотрел на Дудника.

— Течёт?

— Течёт, — согласился Дудник.

— А чего молчал?

— Так вы ж не спрашивали.

Тридцать человек стояли и смотрели.

Лобанов постоял секунды три, потом что-то зачеркнул в тетради и написал сверху.

— Дудник на ближнее. На Сухой лог Сорокин.

— Понял.

— Дальше.

И стал читать дальше, ровным голосом, и дочитал до конца, и ни на кого при этом не посмотрел.

Всё было правильно.

Сказано было по делу, вовремя, негромко и по имени-отчеству. Я не сострил, не поправил его при всех дважды и не сделал ни одного лишнего движения. Если бы я промолчал, Дудник ушёл бы на одиннадцать километров и встал бы там к обеду, и день был бы потерян, и потом всё равно виноват был бы Лобанов.

И всё равно это было плохо.

Плохо это было потому, что тридцать человек это видели, и потому, что все тридцать это поняли одинаково: бригадир не знает своей техники, а Лыткин знает.

Дальше день пошёл сам.

К десяти утра ко мне подошли трое.

Один — по поводу того, куда ставить бочку с соляркой на дальнем поле. Второй — можно ли ему поменяться сменами с Клюевым. Третий — Пашка, с вопросом, куда ему.

Всё это были вопросы к бригадиру.

Я на первый ответил, потому что бочку я и правда возил три года и знал, где её ставить. На второй отправил его к Лобанову. Он пошёл. Вернулся через десять минут: Лобанов велел спросить у меня.

К обеду ко мне ходили уже все.

Обедали в поле, в двенадцать, у вагончика.

Привезли в бидонах суп, макароны с тушёнкой, хлеб и компот, и я съел столько, что Прохорова, которая раздавала, посмотрела на меня и молча положила ещё.

Жара стояла тридцать два.

Первый день уборки всегда бьёт по телу отдельно.

Ты за лето отвык от кабины: на сенокосе ты по большей части снаружи, на воздухе, а тут садишься и десять часов сидишь в железном ящике, где под крышей сорок пять, где всё дрожит, где пыль и где встать можно только когда бункер полный.

К обеду у меня гудела поясница и болело правое колено, которым я весь день давил.

К вечеру я перестал слышать.

Это тоже нормально и проходит за ночь: ухо после десяти часов молотилки просто отключает верх, и все разговаривают с тобой как через подушку.

Ячмень к обеду высох так, что зерно осыпалось от прикосновения, и это была хорошая новость и плохая одновременно: хорошая — что сухой, плохая — что если протянем неделю, половина ляжет на землю.

Я лежал в тени вагончика и слушал, как мужики считают дни.

Считали так: четыре с половиной тысячи гектаров зерновых, восемь комбайнов на ходу, по двадцать гектаров на комбайн в хороший день, — итого при идеальной погоде и без единой поломки двадцать восемь дней.

Идеальной погоды у нас не бывает.

Без поломок не бывает тем более.

Санька Кузнецов сидел с краю и молчал.

Он в это утро пришёл на развод сам, без вызова, и стоял в общем полукруге, и Лобанов его в списке не нашёл, потому что Саньку никуда не оформляли: месяц после армии человеку положен и никем не считается.

— Кузнецов, ты чего тут?

— Работать.

— Ты в отпуске.

— Отгулял.

Лобанов посмотрел в тетрадь, потом на него.

— Куда тебя?

— Куда поставишь.

Поставили его пока на отвозку, третьим шофёром, потому что комбайнов свободных не было, а прав у него не было тоже, зато была армейская категория, которую в конторе обещали как-нибудь провести.

Весь обед он просидел молча и съел две порции.

— Значит, до октября, — подытожил Гнидин.

— До октября, — согласился Прохоров.

Я лежал и молчал.

Двадцать четвёртое сентября лежало ровно посередине этой арифметики, и все, кто сидел вокруг, знали про двадцать четвёртое сентября, и никто ни слова про это не проронил, и я тоже.

Ток запустили в тот же день.

Ток у нас за селом, на бугре: асфальтированная площадка гектара на полтора, навесы, зерноочистительный комплекс, весовая будка, ворох под открытым небом и сушилка, которую в прошлом году починили и с тех пор боятся включать.

Народу там работает человек сорок.

Из них тридцать пять — бабы: доярки после дойки, конторские, школьники старших классов, пенсионерки и все, кого удалось выгнать.

Я приехал туда часа в три, с машиной ржи.

Взвесились, отсыпались, и, пока Прохоров разворачивался, я стоял и смотрел, как работает ток в первый день: то есть плохо, потому что первый день.

Нина стояла на воро́хе с деревянной лопатой.

Она была в платке, завязанном по-здешнему, в старой кофте и в сапогах, и лопатила зерно вместе с четырьмя бабами, перекидывая его к транспортёру, и делала она это в общем ритме и не отставала.

Я, честно говоря, удивился.

— Здравствуйте, Пётр Сергеевич!

— Здравствуй. Давно тут?

— С утра. — Она вытерла лоб рукавом. — Меня Сычёва поставила. Тут пыль страшная.

Пыль там действительно страшная.

Пыль от ржи — это отдельная дрянь: она лезет в нос, в глаза, под рубаху, и через три часа ты чихаешь чёрным, и все на току ходят обвязанные по самые глаза.

— Руки не сбила?

Она посмотрела на ладони.

— Сбила, — призналась Нина. — Но у меня уже с сенокоса были, так что теперь просто продолжается.

Бабы вокруг заржали.

Её на току приняли — это было видно сразу и без объяснений: с ней разговаривали, ей что-то показывали, а Прохорова, проходя, поправила ей платок, как поправляют своим.

Пашка стоял в весовой с тетрадкой.

Его посадили записывать привесы, потому что весовщица заболела, и он сидел там с очень серьёзным лицом и выводил цифры печатными буквами, и, когда я заглянул, показал мне тетрадку с гордостью.

— Дядь Петь, я уже сорок восемь машин.

— В первый день сорок восемь?

— Ну, я с утра считаю.

— Ты их складываешь-то?

Пашка посмотрел в тетрадь.

— Нет.

— Складывай. Иначе вечером тебя Гаврилыч съест.

Он немедленно принялся складывать, шевеля губами.

В контору меня вызвали в четыре.

Вызвали по топливу: район прислал разнарядку на уборочный лимит, и лимита не хватало.

Считали втроём: Аркадий Павлович, Гаврилыч и я. Зина в тот день уехала в район с полугодовым, и это, наверное, было к лучшему.

Не хватало прилично.

По лимиту нам выделили столько, что при честном расчёте хватало гектаров на три с половиной тысячи. Оставшуюся тысячу надо было убрать неизвестно чем, и это была нормальная ежегодная ситуация, которая каждый год решалась по-разному и всегда плохо.

— Писать заявку на дополнительный, — предложил Гаврилыч.

— Писали в прошлом году.