— В мешке! — крикнул Матвеич со своего места. — А куда я их дену⁈

Засмеялись — и тут же перестали.

— Телятник. Стена в полкирпича. В проекте было полтора. Семнадцать голов болеют бронхопневмонией, лечим и они заболевают снова, потому что стена в полкирпича.

Я закрыл папку.

— Теперь главное.

Я стоял и смотрел в зал.

— Ни один из этих девяти пунктов не преступление. Ни один. Всё сделано по положению, по норме, по акту, по методике и по указанию сверху. Каждый человек в этой цепочке поступал правильно.

— И живём мы при этом нищие.

Я положил ладонь на папку.

— Я не прошу никого наказывать. Я вношу три предложения. Первое: поручить правлению до первого апреля переработать положение о премировании и вынести на собрание. Второе: восстановить складской учёт и порядок списания — с фактическим предъявлением, а не по бумаге. Третье: по каждому невыполненному пункту плана ремонта и строительства назначить ответственного с фамилией и сроком.

Я сошёл со сцены.

В зале было тихо.

И я в этой тишине успел дойти до второго ряда, и тут председатель встал.

— Ну что ж, — сказал Аркадий Павлович.

Он говорил спокойно.

— Товарищи, вот вам молодой человек. Двадцать два года. Полгода как из армии. Работает у нас с апреля — с апреля, товарищи, десять месяцев.

Он вышел из-за стола.

— И вот он вам сейчас рассказал, как надо жить.

Зал молчал.

— А я вам скажу другое. Я в этом колхозе с шестьдесят четвёртого. Я тут восемнадцать лет председателем. Я вам построил школу, я вам провёл водопровод на центральную, я вам в семьдесят девятом выбил в районе четыре комбайна, когда в Новосёлове не дали ни одного.

Он развёл руками.

— А теперь приходит человек с тетрадкой.

Он повернулся ко мне.

— Ты, Лыткин, откуда всё знаешь-то? Ты где этому научился? В армии, что ли?

Я не ответил.

— Ты понимаешь, что ты сегодня сделал? — Голос у него поднялся. — Ты при представителе района вылил на хозяйство ушат помоев. Ты понимаешь, чем это кончится? Комиссия приедет. И проверять будут не меня. Проверять будут каждого. Весовую проверят. Списание проверят. У кого солома во дворе — проверят.

По залу пошёл шорох.

Он это знал. Он бил туда же, куда бил в ноябре Лобанов, и бил точнее.

— И вот ещё что.

Он взял со стола лист.

— Дегтярёв Иван Семёнович. Тут вот выясняется, что за акт восемьдесят первого года отвечает член комиссии. Три тысячи двести рублей, товарищи. — Он поднял лист. — Дегтярёв второго декабря написал заявление об уходе по собственному желанию. По-хорошему. Правление собиралось вопрос закрыть.

Он посмотрел на меня.

— А теперь, после сегодняшнего, придётся разбираться по существу. С материальной ответственностью.

И вот тут встал Семёныч.

Он встал в шестом ряду, у прохода, и оказалось, что он очень высокий, и я никогда раньше этого не замечал, потому что он всегда сидел.

Он ничего не стал говорить.

Он вышел в проход, дошёл до сцены, поднялся на неё, подошёл к столу президиума и положил на него правую руку, ладонью вниз.

— Дай сюда, — сказал Семёныч.

— Что?

— Заявление.

Аркадий Павлович держал лист.

— Иван Семёнович…

— Дай сюда.

Он взял его сам.

Он взял лист у председателя из руки — тот не выпускал, и Семёныч потянул, и лист пошёл, — и, не глядя, порвал пополам, потом ещё пополам, и положил обрывки на красную скатерть.

— Не пойду я никуда.

Зал загудел.

— Иван Семёнович, вы что себе…

— Мне шестьдесят восемь лет. — Семёныч стоял к залу спиной, лицом к столу. — Я в этом колхозе с сорок седьмого года. Я в семьдесят четвёртом писал в район, что домкрат неисправный. Мне ответили, что нарушений не выявлено. А человека уже похоронили.

Он повернулся и пошёл со сцены.

— Дегтярёв! — крикнул председатель.

Семёныч не обернулся.

— Лыткин. — Аркадий Павлович не сел. — Выйди из зала.

Я сидел.

— Я тебе говорю: выйди из зала.

Я не встал.

Я не встал не из геройства, а потому, что у меня в этот момент, честно говоря, отнялись ноги, и я боялся, что если встану, то это будет видно.

Председатель посмотрел на Ситникова.

Он посмотрел на парторга — быстро, коротко, так, как смотрят на того, кто по должности обязан сейчас вмешаться, объявить нарушение регламента, призвать к порядку и закрыть вопрос.

Ситников Илья Захарович сидел, положив руки на стол, и смотрел на скатерть.

Он не пошевелился.

Три секунды.

— Лобанов! Тимофеев! Выведите его.

Лобанов сидел в пятом ряду.

Он не встал.

Он даже не повернул головы — сидел, глядя прямо перед собой, и его лицо я потом вспоминал не раз, потому что на нём ничего не было написано вообще.

Тимофеев сидел в первом.

Он медленно поднялся, постоял и сел обратно.

— Александр Иванович!

— У меня спина, — сказал Тимофеев.

И тут в зале засмеялись.

Засмеялись человек тридцать, коротко и зло, и этот смех был хуже, чем если бы кричали.

Я встал сам.

Встал, но не пошёл к выходу, а вышел в проход и остался стоять.

— Аркадий Павлович.

— Что?

— Я никуда не пойду. И вот почему.

Зал молчал.

— Вы сказали: приходит человек с тетрадкой. Вы сказали: вы у меня работаете десять месяцев.

Я смотрел на него.

— Это не мы у тебя работаем, — сказал я. — Это тебя поставили, чтобы ты нам работать не мешал.

Он преодолел эти четыре метра быстрее, чем я успел подумать.

Ударил он правой, сверху, неловко и сильно — как бьют люди, которые последний раз дрались лет тридцать назад, — и попал мне в скулу, чуть ниже глаза.

Меня повело на скамейку.

Я на неё сел задом, ударился поясницей о спинку и минуты, кажется, полторы после этого ничего не слышал, потому что в ухе стоял звон.

Потом я встал.

Он стоял передо мной, красный, тяжело дыша, с растопыренной правой рукой, и в лице у него было полное недоумение: он сам не понял, что сделал.

Я ударил его один раз.

Ударил слева, в челюсть, коротко, от плеча — как учил Витька в мае, когда мы с ним дрались за клубом и он объяснял мне между делом, что бить надо не рукой, а корпусом.

Аркадий Павлович сел на пол.

Он сел на дощатый пол клуба, между первым рядом и сценой, и сидел, опершись рукой, и мотал головой.

Дальше поднялся крик.

Меня схватили сзади за плечи — держал Витька, и держал крепко, и оттаскивал, и говорил мне в ухо что-то, чего я не разбирал.

Мишка орал.

Бабы кричали. Кто-то полез на сцену. Мещеряков зачем-то стал закрывать окно, которое никто не открывал.

Председателя поднимали двое.

Он встал, отряхнулся и пошёл к сцене, и на середине остановился и обернулся в зал, и я думаю, что он в этот момент хотел что-то сказать.

Он не сказал.

Он посмотрел в зал, и в зале стояло триста человек, и все они на него смотрели, и он этого не выдержал.

Крайнов из района закрыл блокнот.

Он встал за столом президиума — невысокий человек в сером костюме, — подождал, пока станет тише, и сказал ровно одну фразу:

— Собрание продолжается. Ставьте предложения на голосование.

И сел обратно.

Голосовали в четверть четвёртого.

Считала счётная комиссия, включая Мещерякова, который считал добросовестно и три раза сбивался.

Первое предложение — переработать положение о премировании до первого апреля и вынести на собрание.

За — двести восемьдесят четыре.

Против — четыре.

Воздержалось — одиннадцать.

Второе — восстановить складской учёт и порядок списания с фактическим предъявлением.

За — двести девяносто один.

Третье — по каждому невыполненному пункту назначить ответственного с фамилией и сроком.

За — двести восемьдесят восемь.

Аркадий Павлович на голосовании сидел в президиуме и рук не поднимал.

Расходились в пятом часу, уже в темноте.

На улице стоял тот же мороз, дымы шли так же прямо, и снег скрипел.