Поднялся на сцену, встал сбоку от стола, надел очки.

И начал читать.

Читал он плохо.

Он читал медленно, спотыкаясь на длинных словах, водя пальцем по строке, и первые полминуты в зале стоял добродушный шумок, потому что старик читал по бумажке и было немножко смешно.

— Ревизионная комиссия колхоза «Заря» в составе трёх человек… в период с двадцатого декабря по десятое февраля… провела проверку…

Он остановился, поправил очки.

— Первое. Актом от двенадцатого мая тысяча девятьсот восемьдесят первого года списано узлов и деталей на сумму три тысячи двести шестнадцать рублей сорок копеек. Комиссии предъявить списанное имущество не смогли. Актов о фактическом уничтожении или сдаче в металлолом не имеется.

Шумок кончился.

— Второе. Фонд материального поощрения за восемьдесят второй год составил девять тысяч четыреста двенадцать рублей. Распределён по положению, утверждённому правлением в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, процентом от должностного оклада. Механизаторам, шофёрам и комбайнёрам, а всего сорока пяти человекам, выплачено одна тысяча триста двадцать рублей, что составляет четырнадцать процентов фонда.

Он перевернул лист.

Лист шелестел на весь зал.

— Третье. Штатная единица кузнеца ремонтной мастерской не замещена с тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Фонд заработной платы по данной единице ежегодно закрывался нарядами на общие работы.

— Четвёртое. Комиссия трижды запрашивала книгу истории полей за период с тысяча девятьсот семьдесят второго по тысяча девятьсот семьдесят пятый год. Книга комиссии не представлена.

Митрич снял очки.

Он посмотрел в зал, и в зале было триста человек, и было очень тихо.

— Комиссия свою работу за прошлые годы считает неудовлетворительной.

Он сложил листы.

— Я три года подписывал что принесут, — добавил Митрич. — И это моя вина. Я на себя её беру.

И пошёл со сцены.

Дальше секунд десять не происходило ничего.

Потом Аркадий Павлович засмеялся.

Он засмеялся коротко и по-доброму, как смеются над стариком, который сморозил, и наклонился к микрофону.

— Дмитрий Егорыч, ты садись, садись. — Он развёл руками в зал. — Товарищи, ну вы поймите. Ревизионная комиссия — это же не следственные органы. Это выборный орган из наших же колхозников, люди работают по совести, но в бухгалтерии не специалисты.

По залу пошёл смешок — жидкий, неуверенный.

— По акту восемьдесят первого года я поясню. — Председатель повернулся к главбуху. — Гаврилыч, поясни.

Главбух пояснил.

Он пояснил, что акт составлен по установленной форме, подписан комиссией в составе трёх лиц, проведён по бухгалтерскому учёту и принят районным управлением при годовой отчётности за восемьдесят первый год без замечаний.

— Вот. — Председатель развёл руками. — Принят районом. Без замечаний.

Он посмотрел на Крайнова.

Крайнов писал в блокноте и не поднял головы.

Прения открыли в час дня.

Первым выступил Гнидин, и выступил про дорогу к дальним полям, и говорил семь минут, и это было нормальное выступление, каких на таких собраниях бывает четыре или пять.

Потом выступила Кузнецова, из президиума, про то, что на ферме холодно.

Потом председатель посмотрел в зал и спросил, кто ещё.

Я поднял руку.

— Лыткин, — сказал Аркадий Павлович и улыбнулся. — Ну, давай, Лыткин.

Я вышел с папкой.

Говорил я двадцать две минуты.

Я это знаю точно, потому что потом Гена Пыжов сказал, и он засекал, потому что вёл протокол.

Начал я не с обвинения.

— Товарищи. Я тут ни одного человека обвинять не буду. Я скажу девять цифр, и после каждой скажу, кто виноват. И девять раз ответ будет один: никто.

В зале зашевелились.

— Первое. Топливо.

Я поднял журнал.

— Вот журнал. Он прошнурован, у него номер, его в июне завизировала главный экономист. Я с шестого мая записывал: сколько залил, сколько отработал, сколько гектаров сделал. Мой фактический расход за сезон — восемь и шесть литра на гектар. Норма списания — одиннадцать. Списывали мне по норме.

Я положил журнал.

— По хозяйству, если считать по всем тракторам, разница за год — около сорока тонн дизельного топлива. Это одиннадцать полных заправок бензовоза.

— Норма утверждена в семьдесят первом году! — крикнули с места.

Кричал Кузьмин.

— Верно. Норма утверждена в семьдесят первом и хозяйство её менять не вправе. Виноватых нет. Я и говорю: нет.

Я перевернул лист.

— Второе. Ремонт. На первое июня по сводке готовность комбайнов сорок процентов. Фактически на ходу было два комбайна из четырнадцати. Сводку составлял не я, подписывал не я, спрашивать не с кого: она составлена по методике, где машина считается готовой, если по ней начаты работы.

— Третье. Простои. За уборку по моим записям машины простояли под комбайнами четыреста двадцать часов. Причина — не хватало транспорта. Транспорт стоял в очереди на весовой, потому что каждую машину взвешивали дважды. Мы это исправили в августе, за один день, распоряжением главного экономиста. Никто до этого двадцать лет не мешал это исправить. И никто не исправил.

Я слышал, как в зале перестали кашлять.

— Четвёртое. Потери. Восемнадцатого августа под дождь ушло сорок гектаров валков на дальнем клину. Мы туда не успели перебросить комбайны, потому что дороги встали, а перевалочную площадку у развилки сделали на два дня позже, чем надо было. Это моя вина в том числе. Я предложил поздно.

Тут я сделал паузу.

— Пятое. Премия.

— Фонд девять тысяч четыреста двенадцать рублей. Из них механизаторам, шофёрам и комбайнёрам — тысяча триста двадцать. Четырнадцать процентов.

Я посмотрел в зал.

— Дудник Николай намолотил тысячу двести сорок тонн. Больше всех в районе. Получил восемьдесят пять рублей.

— Гуров Степан Егорович вышел кузнецом в июле, отковал за лето полный комплект пальцев на все жатки, впервые за четыре года не покупных. Получил пятнадцать. Формулировка: неполный период работы.

Кто-то в зале громко выдохнул.

— Я всё это говорю не к тому, что кому-то дали много. — Я говорил в зал, не на президиум. — Я к тому, что положение от семьдесят шестого года считает премию процентом от оклада. У механизатора оклада нет, у него сдельщина, и ему считают по среднегодовому вместе с зимой. Значит, чем больше человек работал летом, тем меньше ему выходит премия.

Я закрыл лист.

— Это не воровство. Это положение. И переписать его может только правление или общее собрание.

Я поднял голову.

— Общее собрание — это мы.

Шестое — списание, три тысячи двести шестнадцать рублей, детали не предъявлены, третья подпись под актом — Дегтярёв Иван Семёнович, который в этом акте не понимал ни строчки и подписал что дали.

Седьмое — кузнец: четыре года пустой единицы и четыре года наплавленных криво лап, покупных пальцев и заказов в райцентре по три месяца.

Восьмое — земля.

— Площадь чистых паров за четыре года упала с одиннадцати процентов пашни до четырёх. Норма для нашей зоны — двенадцать. По восьми полям, где пшеница шла третий и четвёртый год подряд, урожайность в этом году была на два и восемь центнера ниже, чем по тем же полям после пара. Недобор — семьсот сорок тонн.

— Откуда цифры? — спросил председатель.

— Из книги истории полей.

— Которую нам ревизионная комиссия не…

— Которую мне дал главный агроном. И которая находится у него.

Лапин поднялся в президиуме.

Он поднялся не спеша, застегнул пиджак и сказал в зал ровно одиннадцать слов:

— Цифры верные. Я их считал вместе с ним. Про пары подтверждаю.

И сел.

Девятое я оставил на конец.

— Ферма. За девять месяцев прошлого года пало сорок семь голов молодняка. В отчётность падежом прошло девятнадцать. Двадцать восемь оформлены вынужденным убоем.

Гул.

— Заявки на ремонт транспортёра, на крышу и на вакуумный насос к молокопроводу подавались с семьдесят восьмого года. Копии есть, я их видел, они лежат дома у ветеринарного врача в мешке.